по-своему.
Было и ещё кое-что. Между делом, ковыряя ложечкой муравьиную смолу, Синаэ обронила, что дом Деваэрн — седьмой из Девяти — за последний круг утроил закупки провианта длительного хранения. Что два младших Дома, державшие сторону Деваэрнов в Совете, перевели часть семей в загородные поместья. Что отец велел ей на всякий случай держать походную сумку собранной. Она говорила это тем же ровным тоном, каким рассказывала о рабе-поваре, и не придавала словам особого веса. Но Кельрак отметил. Провиант, эвакуация, перегруппировка — всё это укладывалось в ту самую картину, что мелькнула утром на базаре, когда он заметил усиленные патрули. Дома перестраивались. Вопрос был лишь — под что.
Он вспомнил слова Полкотела — полурослик тоже упоминал, что несколько Домов скупают ингредиенты для пространственных привязок. Теперь — провиант, эвакуация. Кто-то готовился к осаде, а кто-то — к бегству. И то и другое означало одно: те, кто имел доступ к Кругу, знали нечто, чего не знал он. А может, знали и больше — ведь Куавитра ку'Зауат, архимаг проявления, тот, кого за глаза звали Драконом, уже давно вёл себя так, словно примерял чужую корону. Кельрак не раз ловил его взгляд на заседаниях — холодный, оценивающий, как у хищника, выбирающего момент для прыжка. Вопрос был не «будет ли», а «когда».
Так, за разговором, были опустошены многочисленные тарелки и блюда, жаркое из водных червей, грибной суп, сладости, коралловая соломка и икра слепой рыбы. Чародей уже было собирался прощаться, сытый и довольный, планируя продолжить выполнять намеченные на сегодня дела и, наконец, заняться подготовкой к завтрашнему походу, когда Синаэ озадачила его неожиданным вопросом:
— Возьми меня с собой, абби'Кель, — она не стала дожидаться логичных вопросов и, со всей серьезностью, показывая важность просьбы, пояснила, — я устала в четырех стенах отцовской заботы, мне нужно развеяться, отдохнуть от интриг Лодиас. Отец дал добро, с тобой.
Кельрак не стал спрашивать очевидное, вроде глупых вопросов — откуда и как — один из членов Совета, ее отец, Тазаонар ку'Хельвиарн, могущественный преобразователь, сотворивший многое в городе и окружающих его пещерах, от домов, до башен. И он был, кстати, одним из его доброжелателей, во многом потворствуя другу единственной дочери, в которой не чаял души. Это в свою очередь очень мешало самой Синаэ, которая часто шутила о том, что не может найти себе любовника просто потому, что над ней постоянной тенью довлеет могущество отца и неудержимая чародейская ярость друга, с какой-то патологической внимательностью изучавших любого потенциального кавалера. Опека, кстати, и правда была…
Он, застигнутый вопросом уже на ногах, присел обратно, задумался, вновь поглядывая на луну. Явно высказанное ее отцом доверие, оно было лестно, но настораживало. Всё же что-то тут было не так — война не обещала быть легкой. Нутром чуя подвох, он не торопился соглашаться, чувствуя настороженное и молчаливое ожидание Синаэ рядом. С одной стороны, одна из видных фигур из сильного дома, способная выступить неопровержимым свидетелем его деяний, с другой стороны — обуза, нуждающаяся в опеке. Но… Все не то, ответ был проще, просто он в очередной раз упустил простейшее объяснение.
Тазаонар не отпустил бы дочь на войну ради «развеяться». Он был безумным отцом, но не безумцем. Если архимаг, второй по влиянию в Круге, добровольно отправляет единственную наследницу с полукровкой без Дома в Саргх — значит, он считает, что в городе ей грозит нечто худшее. А это означало, что Тазаонар знает о надвигающемся перевороте и готовится. Не к победе — к выживанию.
— Фаерз'ун'арр — это беда, а не подруга, Синаэ, — он тяжело, демонстративно вздохнул, кивая на повисший вопрос. — Я уверен, ты слишком разумная, чтобы просить отца о подобном позволении просто так. Опять видение?
— Куа'л, Кель, — коротко ответила она, не поясняя. Он знал, что требовать от пророчицы толкования — дело дурное. Она и сама не всегда могла объяснить мотивы, поддаваясь наитию. Ее редкий и тщательно скрываемый ото всех дар был силен и необуздан, как и его чародейский. Именно дар, в свое время, потянул ее, совсем еще малютку, бежать из че'иль… Именно она посоветовала ему изучать и классическую арканную магию, не полагаясь только на чародейство, о чем он уже не раз благодарил ее.
На мгновение её ультрамариновые глаза потемнели, зрачки расширились, словно впуская что-то изнутри наружу, — и Кельрак ощутил знакомый холодок, тот самый, который сопровождал прикосновение фаерз'ун'арр. Длилось это не дольше удара сердца. Синаэ моргнула, и глаза стали прежними, но что-то в линии её рта изменилось — едва заметно, как трещина в фарфоре, которую видишь только под определённым углом.
— И ещё, — добавила она вдруг уже чужим, рассеянным голосом, будто продолжала не мысль, а отголосок. — Когда внизу встретишь мёртвую птицу, не режь тех, кто выйдет из ее костей. Возьми серого капитана и тех, кто всё ещё держится строем. Они понадобятся тебе дважды: сперва проведут тебя живым через тьму, потом помогут вынести цветок из огня.
Синаэ моргнула, поморщилась и досадливо тронула висок, будто услышала слишком громкий звук. Кельрак ничего не ответил, но фразу запомнил именно из-за её нелепой точности: слишком ясные обрывки всегда обходились Синаэ дороже обычных, и он давно научился не отмахиваться от тех, после которых она так бледнела.
Кельрак слишком хорошо знал цену таких провалов. После особенно ясных касаний фаерз'ун'арр Синаэ бывало теряла голос, не различала лиц и по полдня приходила в себя. Именно поэтому он годами вбивал в неё одно и то же правило — никогда не распахивать дар полностью. Полное раскрытие не убивало сразу, но могло однажды просто не вернуть разум на место.
— Хорошо, Синаэ, будь по-твоему. Будь готова завтра… — С этим он и отбыл, вновь воспользовавшись необычными пространственными чарами и, опять же вновь, прихватив часть мебели, только теперь уже стула.
Магесса, которая ранее сегодня уже предвидела появление друга, но не ожидавшая именно такого его стремительного ухода, удивленно уставилась на завалившийся без части сиденья и двух ножек стул. Потом недовольно покосилась на зарябившую иллюзию и почему-то расплывшуюся неприятной мутью луну.
— Твой дар растет, абби'Кель, — она потрогала неровный, липкий, словно каменное дерево стула расплавилось, срез на сиденье. Затем её взгляд остекленел на мгновение — так бывало, когда фаерз'ун'арр вновь касался её без спросу, — и она бросила в пустоту странное: — Кипит котел, да… Не обожгись.
Когда рябь в воздухе улеглась, и лунная комната вновь наполнилась тишиной, Синаэ ещё долго стояла, сжимая в руке обломок стула. Лунная дорожка на иллюзорном пруду дрожала, словно
