только его, — сказала Мира Элине. — Тебя тоже. В лечебных целях.
Элина посмотрела на третий свёрток.
Клочок плотной бумаги, сложенный вдвое.
— Что там?
Артарион не сразу ответил.
Вот это её насторожило.
— Что там? — повторила она.
— Обрывок из старой копии родовой книги.
— Какого рода?
— Рэйс.
Воздух в комнате стал слишком плотным.
Мира резко повернулась к Артариону.
— Нет.
— Она должна знать, будет ли связь.
— Не сразу после моста.
— Если Орден вернётся через два дня, у нас не будет роскоши мягкого обучения.
— Она не солдат.
— Я знаю.
— Тогда перестань обучать её как последнего пехотинца перед осадой.
Элина слушала их и вдруг поняла, что в этом споре её снова почти нет. Не из злого умысла — но нет. Двое людей, один из которых хочет спасти крепость и себя, другая — уберечь пациентку, решают, сколько боли ей положено сегодня.
Она протянула руку и взяла бумагу сама.
Оба замолчали.
Клочок был плотный, пожелтевший, с рваным краем. На нём сохранились части строк. Чернила выцвели, но родовой знак Рэйсов — книга и ветвь боярышника — угадывался в углу.
— Элина, — сказала Мира.
— Я слышу.
— Это не значит, что ты должна.
— Нет. Не значит.
Она развернула бумагу.
Внутри оказалась не запись о ней. Не имя отца. Не Селеста. Всего несколько слов, оборванных сверху и снизу:
“...Марта, младшая ветвь, признана тихой, но пригодной...”
Элина смотрела на строку.
Не “любимая”.
Не “одарённая”.
Не “живая”.
Пригодная.
Так, наверное, отмечают лошадь перед продажей или ткань перед раскроем. Пригодная. Для брака, для крови, для чужого плана, для дома, который потом будет изображать семейную скорбь.
Пальцы Элины сжались на бумаге.
И в этот раз отклик пришёл не жаром.
Болью в волосах.
Такой резкой, будто кто-то с силой тянул длинную прядь назад, заставляя поднять лицо. Элина не видела комнаты. Не видела даже бумаги. На мгновение она оказалась в узком помещении с тёмно-зелёными стенами. Запах розового масла. Серебряная щётка на туалетном столике. Женская рука — тонкая, с маленькой родинкой у запястья — держит гребень. На полу лежат срезанные тёмно-русые волосы.
Нет, не видение.
Отпечаток.
Кусок чужого действия, переживший того, кто его совершил.
Элина не слышала голоса, но губы сами сложились в слова. Не произнесли. Только вспомнили форму.
Не отдавайте ребёнка.
Она вздрогнула.
Бумага в её руках потемнела по краям.
— Убери, — сказал Артарион.
Она не могла.
Серый след на ладони разошёлся тонкими линиями по пальцам. Не буквы. Корни. Или трещины на высохшей земле.
На рваном клочке бумаги начали проступать новые чернила. Не поверх старых — из глубины волокон. Строка, которой прежде не было видно.
“...если дочь услышит след, спрячьте её от Селесты...”
Элина перестала дышать.
Селеста.
Имя мачехи, вписанное рядом с матерью до того, как мать умерла.
Мира выругалась так грубо, что в доме Рэйс за это выгнали бы из столовой.
Артарион шагнул к Элине.
— Бумагу отпусти.
— Здесь Селеста.
— Вижу.
— Она была рядом с моей матерью.
— Да.
— Вы знали?
— Нет.
— Не лгите.
— Я не знал.
Она повернула к нему лицо.
Глаза щипало, но слёз не было. Внутри что-то слишком быстро собиралось в злость, и эта злость пугала сильнее боли. Потому что была не на Дамиана, не на отца, не на вчерашний бал. Она уходила глубже. В комнату с зелёными стенами. К серебряной щётке. К срезанным волосам. К женщине, которую Элина почти не помнила и вдруг ощутила через бумагу ближе, чем когда-либо через семейные портреты.
— Моя мать знала Селесту, — сказала она.
— Судя по строке — да.
— И боялась её.
Бумага в её руках стала горячей.
Мира схватила мокрое полотенце.
— Элина, отпускай.
На этот раз она услышала.
Пальцы раскрылись.
Клочок упал на стол. На нём осталась проявленная строка, тёмная и неровная. Края бумаги дымились, но не горели.
Элина отступила.
Мир пошатнулся. Стол, окно, очаг, лицо Миры — всё на миг стало далёким. Она не упала только потому, что Артарион оказался рядом, но не коснулся. Просто поставил стул позади неё так, чтобы она осела на него, а не на пол.
Он запомнил.
Не трогать без спроса.
От этого почему-то стало хуже.
— Я хочу увидеть все записи о матери, — сказала Элина.
Голос вышел тихим, но не слабым.
— Увидишь, — ответил Артарион.
— Сегодня.
— Нет.
Она подняла голову.
— Мы подписали условие.
— Условие о правде. Не о том, чтобы добить тебя за одно утро.
— Вы снова решаете.
— Да, — сказал он. — Сейчас — да. И можешь потом обвинить меня в нарушении сделки. Но если ты продолжишь, Пепельная память будет тянуть из тебя силы, пока не останется только проводник для чужих следов. Мне нужен не проводник.
Он остановился.
Элина смотрела на него.
— А кто?
Артарион будто сам не сразу понял, что сказал лишнее.
Мира перестала возиться с полотенцем.
Ответ встал между ними. Не произнесённый, неудобный, слишком ранний для доверия и слишком важный для сделки.
Артарион отвёл взгляд первым.
— Человек, который сможет выбирать, что делать с найденной правдой.
Элина хотела придраться к словам. Хотела сказать, что он красиво отступил. Хотела снова разозлиться — это было легче, чем сидеть с дрожащими руками над обрывком материнской записи.
Но сил не хватило.
Она посмотрела на бумагу.
“Если дочь услышит след, спрячьте её от Селесты.”
Мать знала.
Мать боялась.
Мать оставила предупреждение, которое дошло до Элины только теперь, когда дом уже выбросил её в снег.
— Она пыталась меня защитить, — сказала Элина.
Мира подошла и положила рядом с её рукой чашку. Не в руку — рядом. Чтобы Элина сама решила, брать или нет.
— Похоже на то.
— И не смогла.
— Иногда человек делает всё, что может, а потом всё равно проигрывает тем, кто пришёл подготовленнее.
— Это должно утешить?
— Нет. Это должно не дать тебе презирать её за поражение.
Элина резко вдохнула.
Она не думала презирать мать.
И всё же где-то глубоко, в том месте, где ребёнок годами ждал невозможного спасения, жила старая обида: почему ты ушла, почему оставила меня с ними, почему не забрала, почему я помню только запах твоих волос, а не голос?
Мира увидела слишком много. Как всегда.
— Я не презираю её, — сказала Элина.
— Хорошо. Не начинай.
Артарион взял обрывок бумаги щипцами и положил в маленькую металлическую шкатулку.
— Запись нужно сохранить.
— Не прятать от меня, — сказала Элина.
— Не прятать. Защитить от разрушения.
Он запер шкатулку, а ключ положил на стол перед ней.
Элина посмотрела на ключ.
— Это что?
— Твоя запись. Твой ключ.
Нельзя было доверять
