из-за одного ключа.
Нельзя было думать, что человек, который хочет спасти свою жизнь, вдруг стал бескорыстным. Нельзя было забывать условия сделки, проклятие, Орден, все причины, по которым Артарион Морвэйн нуждался в её силе.
Но ключ лежал перед ней.
И никто не убирал его, даже когда она слишком долго молчала.
Элина взяла его.
Металл был тёплым.
После занятия Мира запретила ей читать, ходить по лестницам, спорить с драконами и “размышлять с лицом похоронной свечи”. Последний запрет оказался самым трудным.
Элину отправили во двор под наблюдением старого садовника Гарта, потому что, по словам Миры, свежий воздух лечит то, что не удалось долечить руганью. Гарт оказался сухим стариком с кривыми пальцами и добрыми глазами, которые старательно прятались под суровыми бровями. Он вручил Элине корзину с корнями зимней моркови и велел чистить.
— Я не умею, — призналась она.
— Заметно.
— В доме Рэйс этим занимались слуги.
— А теперь займёшься ты. Корни не знают, кто у кого был отец.
Она сидела на низкой скамье у стены, держала нож слишком неловко и снимала кожуру толще, чем саму морковь. Гарт пару раз страдальчески вздохнул, потом пересел так, чтобы не видеть.
Двор жил вокруг.
Ренн тренировал подростков с деревянными мечами. Мальчик с хорьком, которого звали Томас, как оказалось, пытался научить зверька воровать только у плохих людей, но хорёк не разделял нравственного подхода. Женщина с перевязанной головой — Илана — чинила седло и напевала себе под нос песню без слов. Над воротами двое лучников менялись караулом.
Никто не обращался с Элиной как с госпожой.
Никто не обращался как с преступницей.
Это сбивало.
— Ты та самая? — спросил Томас, внезапно возникнув рядом со скамьёй.
Хорёк сидел у него на плече и смотрел на Элину с откровенным презрением.
— Какая?
— Которую дракон принёс.
— Видимо.
— Ты правда королева?
Элина чуть не порезала палец.
— Нет.
— А Тисса сказала, что да.
— Тисса ошиблась.
— Тисса редко ошибается. Она однажды угадала, что в каше жук.
— Это весомое доказательство.
Томас сел рядом без приглашения и взял одну морковь.
— А если ты не королева, почему гонец упал на колено?
— Может, поскользнулся.
— Взрослые всегда думают, что дети глупые.
— Не всегда. Иногда мы просто надеемся.
Он задумался, грызя сырую морковь.
— Если станешь королевой, запретишь вычёркивать детей из домов?
Элина перестала чистить.
Вопрос прозвучал не как мечта. Как проверка. Дети задают такие вопросы, когда уже знают, что взрослые могут не защитить, но ещё не до конца устали спрашивать.
— Я не королева, Томас.
— Но если.
Она посмотрела на свою ладонь. Серый след почти исчез после занятия, но кожа казалась тоньше.
— Если когда-нибудь у меня будет власть что-то запретить, я начну с этого.
Томас кивнул так серьёзно, будто принял присягу.
— Тогда я скажу Тиссе, что ты пока не королева, но полезная.
— Спасибо. Это лестница вверх после “полумёртвой кошки”.
— Мира всех так называет.
Хорёк внезапно прыгнул со肩 Томаса на скамью и попытался стащить у Элины ключ от шкатулки, который она держала в кармане. Она успела поймать его за хвост куртки, если у хорьков можно было назвать шкурку курткой.
— Нельзя.
Хорёк уставился на неё оскорблённо.
Томас восхищённо присвистнул.
— Он обычно берёт.
— Значит, у него был плохой день.
— Ты точно полезная.
Он забрал хорька и убежал.
Элина впервые за день почти улыбнулась.
Почти.
Потом с башни донёсся кашель.
Она подняла голову.
Артарион стоял на верхней галерее, одной рукой держась за каменный зубец стены. Слишком крепко для человека, который просто смотрит во двор. Ренн говорил что-то рядом, но Артарион не отвечал. Его лицо было бледным даже отсюда.
Элина встала.
Гарт буркнул:
— Морковь сама себя не дочистит.
— Подождёт.
— Все так говорят перед тем, как оставить мне недочищенную морковь.
Она уже не слушала.
Лестница на галерею оказалась крутой. Мира запретила ей ходить по лестницам, но Мира запрещала так много, что выполнить всё было невозможно без полного прекращения жизни. На середине подъёма Элина пожалела о решении. На верхней ступени — о гордости, не позволившей остановиться.
Ренн увидел её первым.
— Тебе сюда нельзя.
— Тогда не смотрите.
Артарион повернулся. Вид у него был почти обычный, если не считать того, что губы потеряли цвет.
— Возвращайся вниз.
— Это приказ?
Он закрыл глаза на миг.
— Просьба.
— Плохая. Я уже поднялась.
Ренн посмотрел на Артариона.
— Я позову Миру.
— Нет, — сказал Артарион.
— Да, — сказала Элина.
Ренн не стал выбирать между ними. Просто ушёл.
Артарион проводил его взглядом, потом опёрся спиной о стену.
— Ты плохо влияешь на дисциплину крепости.
— У вас тут хорёк ворует у людей ключи. Дисциплина давно ранена.
— Томас?
— Он самый.
— Хорёк ворует лучше.
— Заметила.
На миг между ними возникло что-то почти спокойное. Узкое, хрупкое, как трещинка света под дверью.
Потом Артарион резко вдохнул.
Рука его сжалась на камне. Между пальцами выступил тёмный жар — не пламя, а внутреннее свечение, просочившееся наружу. Он тут же отвернулся, но Элина успела увидеть.
— Из-за занятия? — спросила она.
— Из-за проклятия.
— Не уходите от ответа.
— Да.
Ответ вышел глухим.
Элина шагнула ближе, но остановилась на расстоянии вытянутой руки.
— Почему?
— Когда Пепельная память касается старого отречения, моё проклятие чувствует родственную клятву.
— Родственную?
— Оба сделаны из одного закона. Только один лишает имени, другой — будущего.
— Красиво придумали ваши законники.
— Они многое умели.
Артарион говорил спокойно, но у виска у него выступила влага. Не от тепла. От боли.
— Вы должны были сказать, что занятие навредит вам.
— Я сказал, что метка может ухудшиться.
— “Может” — это когда не уверен. Вы были уверены.
Он не ответил.
Элина сжала кулаки.
— Это нарушение сделки.
— Да.
Простое признание разозлило сильнее.
— И что теперь? Вы так и будете соглашаться со всем, пока я не устану обвинять?
— Если обвинения справедливы — вероятно.
— Невыносимый человек.
— Довольно часто.
Он с трудом выпрямился. Элина заметила движение — едва заметное, но важное. Он собирался уйти, пока боль не стала видна сильнее.
Она не позволила бы.
— Покажите.
— Нет.
— Тогда я позову Миру громче Ренна.
— Это детская угроза.
— Зато действенная.
Он посмотрел на неё с раздражением.
Живым. Настоящим. Лучше, чем это каменное терпение боли.
— Ты плохо стоишь на ногах, — сказал он.
— А вы плохо умираете молча. Мы оба сегодня не в форме.
На этот раз он всё-таки усмехнулся. Мало, устало, но усмехнулся.
Мира появилась на галерее через несколько мгновений, запыхавшаяся и злая.
— Я просила одну вещь. Одну. Не лезть на лестницы и не умирать по углам. И что я вижу?
