class="p1">Элина положила приглашение на стол.
— Если я не пойду, Селеста всё равно продолжит обряд. Если пойду вслепую, проиграю у входа. Значит, нужно знать, что в письме.
Мира несколько мгновений смотрела на неё. Потом на Артариона.
— И ты, конечно, согласен рискнуть сердцем ради приглашения на свадьбу?
— Я согласен рискнуть ради сведений о Селесте и Ордене.
— О, как благородно звучит, когда смерть умеет подбирать слова.
— Мира.
— Молчи. Я ещё не решила, кого из вас ругать первым.
В этот момент дверь распахнулась, и вошла Тисса.
Она оказалась женщиной лет сорока, высокой, костлявой, с коротко остриженными седыми волосами и тёмными глазами человека, который видит кривой шов даже под доспехом. На ней было платье из грубой синей шерсти, испещрённое нитками, иглами и пятнами мела. В руках она несла мерную ленту, как палач верёвку.
— Где невеста? — спросила она.
Элина невольно напряглась.
Тисса смерила её взглядом.
— Не эта, надеюсь. Эта умнее, чем выходить замуж после вчерашнего.
Мира хмыкнула.
— Нужно платье для свадьбы Велранов.
Тисса присвистнула.
— Похороны, значит.
— Формально свадьба, — сказал Артарион.
— Формально многие мерзости имеют красивые названия.
Она подошла к Элине, обошла кругом и без разрешения взялась за край её рукава. Элина напряглась. Тисса тут же отпустила ткань.
— Трогать можно?
Вопрос был таким деловым, что Элина ответила не сразу.
— Можно.
— Хорошо. Руки в стороны.
Элина подняла руки. Тисса начала мерить: плечи, талию, длину рукава, спину. Двигалась быстро, без лишней мягкости, но и без вторжения. Каждый раз, прежде чем коснуться нового места, коротко предупреждала:
— Спина. Плечо. Запястье. Подол.
Элина вдруг подумала, что в Пепельной крепости уважение часто выглядит не как поклон, а как очень простое “можно”.
— Цвет? — спросила Тисса.
— Не белый, — сказала Элина.
— Это ясно. Белый после такого надевают только покойницы и очень злые женщины.
— Не чёрный.
— Жаль. Чёрный легко объяснить.
— Вот именно.
Тисса впервые посмотрела на неё с интересом.
— Не хочешь дать им простое толкование?
— Не хочу.
— Хорошо. Тогда пепельно-серый с глухим серебром. Не траур, не смирение, не просьба. Цвет камня после огня. На свету будет казаться почти белым, в тени — почти чёрным. Пусть гадают, что ты им принесла.
Элина медленно кивнула.
— Да.
— Без глубокого выреза. Им не нужно пялиться на то, что они решили потерять. Горло закрыть. Рукава узкие. На запястье вышить ветви боярышника, но без книги Рэйсов. Ветвь оставить, книгу выкинуть.
Мира одобрительно подняла брови.
— Ты кровожадна.
— Я портниха. Это хуже.
Тисса повернулась к Артариону.
— А вы?
— Что я?
— Вы в чём пойдёте пугать родственников этой девочки?
— В обычном.
— Нет.
Слово прозвучало так, что даже Артарион не нашёлся сразу.
— Нет? — переспросил он.
— Ваше обычное говорит: я пришёл на переговоры и, возможно, сожгу ползала. Нам нужно другое. Вы пойдёте так, чтобы они вспомнили, что Пепельный род не всегда был страшилкой для детей, а когда-то сидел рядом с императорами. Высокий ворот. Чёрный камзол. Серебро без блеска. И знак Морвэйнов.
— У меня нет знака.
Тисса посмотрела на него сурово.
— У вас есть память людей, которые ещё не разучились шить.
В оружейной стало тихо.
Артарион отвёл взгляд первым.
— Делай, как считаешь нужным.
— Как любезно с вашей стороны разрешить мне быть правой.
Элина не удержалась:
— Она всегда так разговаривает?
Мира ответила:
— В хорошие дни — хуже.
Тисса сложила мерную ленту.
— Платье будет завтра к ночи. Если кто-то умрёт раньше, скажите заранее, чтобы я не тратила серебряную нить.
— Никто не умрёт, — сказала Мира.
— Все так говорят. Потом приходят с дырой в боку и портят подклад.
Тисса ушла так же резко, как вошла.
После неё в комнате осталось странное чувство: будто грядущая свадьба стала не только угрозой, но и сценой, на которую Элина собирается выйти не в чужом белом платье.
В своём.
Скрытую печать решили открывать в лазарете.
Не в малом зале, не в оружейной, не в комнате Элины. Мира настояла на своём: если кто-нибудь снова начнёт падать, дымиться или “героически молчать лицом к стене”, все необходимые отвары, повязки и ругательства должны быть под рукой.
Лазарет был тёплым, низким, с чистыми полками вдоль стен. На крючках висели пучки трав, у окна сохли бинты, в углу стояли две пустые койки и одна занятая: там спал мальчик с перевязанным плечом. Мира накрыла его ширмой и велела всем говорить тихо.
Приглашение положили на железный поднос.
Артарион сел напротив Элины, но не близко. Между ними был стол, карточка, миска с водой, щипцы, соль, нож, свеча и маленькая серебряная игла Миры.
— Известная цена, — напомнила Элина.
Артарион кивнул.
— След может показать того, кто держал письмо последним, или того, кто поставил скрытую печать. Если печать Селесты, возможно, будут ощущения от её руки, запахи, обрывки места. Если печать следящая, она может ощутить вскрытие.
— Что со мной?
— Слабость, боль в ладони, чужие ощущения. Если увидишь что-то связанное с матерью, может быть сильнее.
— Что с вами?
— Неизвестно.
— Так и говорите?
— Так и говорю.
Мира стояла сбоку с таким видом, будто готова ударить обоих подносом.
— Моя цена, — сказала она. — Если всё пойдёт плохо, я потрачу редкий корень, который берегла для действительно умных людей. Это будет печально.
Элина почти улыбнулась.
— Постараюсь не растрачивать ваши запасы.
— Постарайся.
Она протянула руку к приглашению.
Не коснулась сразу. Сначала наклонилась, вдохнула.
Боярышник.
Воск.
Чернила.
Едва заметная горечь трав — Селеста.
И ещё что-то металлическое. Не кровь, но рядом с ней. Как запах холодной монеты, которую слишком долго держали во рту.
Элина положила два пальца на край карточки.
Ничего.
Потом бумага под пальцами стала гладкой до скользкости, словно её покрыли тончайшим слоем льда. Золотые буквы дрогнули. Не ожили, не заговорили — просто изменили оттенок. Там, где стояло “особое приглашение”, между строк проявился тонкий, почти невидимый круг.
В круге был закрытый глаз.
Такой же, как на амулете.
Мира выругалась шёпотом.
Артарион подался вперёд.
— Не убирай руку, если можешь держать.
— Могу.
Круг стал темнее. Вокруг него проступили мелкие знаки — не буквы, а насечки, как на счётных палочках. Они шли по ободу, сходясь у подписи Селесты.
Элина почувствовала чужие пальцы.
Тонкие, холодные, пахнущие розовым маслом и горькой травой. Эти пальцы держали приглашение не там, где держала она, а ниже, у подписи. Бумага лежала на столе с зелёным сукном. Рядом стоял бокал. В бокале не вино — тёмный отвар. На столе лежали два брачных браслета. Золотые. С внутренней стороны — зубчики.
Элина стиснула зубы.
— Браслеты, — сказала она. — Я вижу браслеты.
— Лиоры? —
