эта противная харкающая старуха все еще пыталась покорять мужчин, с улыбкой протягивала для поцелуя руку и, доверительно сообщая какую-либо сплетню, старалась хоть ненадолго задержать его.
- Пришло письмо из Лондона, - с присвистом шепнула она. - Геза с семейством получили английское подданство. Теперь имущество неприкосновенно...
«Ну-ну... по-видимому, старик мне не все рассказывает, - заметил про себя Татар. - Надо глядеть в оба».
В тот же день он пошел на Швабскую гору.
Он не был здесь с рождества. С тех пор не прошло еще и трех месяцев, а Татару казалось, будто все, что происходило тогда, было в далеком прошлом, несколько веков назад, и даже будто все это пережил не он сам, а деду Татара рассказал его прапрадед.
Фуникулер не действовал. По дороге к горе Иштен тащилась повозка, кучер разрешил Татару сесть на козлы, но в течение всего длинного пути они не сказали друг другу ни слова.
Татар все время втайне надеялся, что в виллу попала бомба, или ее занимали немцы и в доме и в саду был рукопашный бой, или что в ней разместилось советское командование, и тогда все недостающее можно было бы списать за счет войны. Но вилла оказалась цела и невредима. Даже ни одного сломанного дерева в саду. В нее никто не въехал, и Татаром снова стал овладевать страх. Это было почти такое же неприятное чувство, какое тревожило его, когда он боялся, что Паланкаи остался в городе и может объявиться с минуты на минуту.
Он прошел по саду, поднялся по широкой лестнице. Повсюду стояла тишина, все двери были заперты, мирно висели замки. Когда он подошел к стеклянной двери, она неслышно распахнулась и в полумраке холла перед ним появилась его жена, в бледно-голубом, длинном до пола халате.
- Я жду тебя, Дюри. Я знала, что ты снова придешь.
«Как получилось, что я все это время ни разу не вспомнил об этой женщине... Как могло случиться, что я был рад услышать весть о ее смерти. Как могло случиться, что я смог забыть хоть на мгновение эту влюбленную ведьму...» - думал Татар, обнимая с былой страстью жену. В вилле еще сохранилась рождественская обстановка. Старую высохшую елку жена заменила новой, свежей - кто знает, сколько раз с тех пор меняла она ее! На ветках золотые нити и леденцы, а под деревом подарки: коньяк, вязаные перчатки. В гостиной в камине горит огонь. В ванной комнате есть вода и топится колонка. На столе любимые кушанья Татара. Волшебный мир! Может быть, всего того, что его так тревожит, в действительности не было. Он останется здесь, укроется здесь навеки...
«Доктор Ремер будет меня разыскивать, я делаю глупости, нужно идти в контору...» - подумал он и все же остался. День, пять, десять дней провел он в полном безделье, за опущенными шторами, не зная, когда начинается день и когда кончается ночь. В другое время жена давно наскучила бы ему, но теперь, когда она, прижавшись к нему, говорила: «Люби меня, не уходи, я чувствую, мы никогда больше не будем вместе так, как сейчас»,- страшным пророчеством звучали ее слова.
Однажды утром жена проснулась от какого-то шума.
- Дюри, что это?
- Что? - спросил спросонья Татар.
- Здесь кто-то ходит.
- Тебе почудилось.
- Я слышу... Ты с вечера хорошо запер двери?
- Я и не отпирал их, - ответил Татар.
- Послушай... Нет, ты послушай... Кто-то поднимается по лестнице.
- Это мыши бегают.
- Я посмотрю.
Через несколько минут она, успокоившаяся, возвратилась. - Никого нет.
В эту минуту раздался грохот, словно кто-то опрокинул стул.
- Может, какая бродячая собака прыгнула в окно, - побледнев, сказал Татар. - Останься здесь, я посмотрю.
Он осторожно поднялся по лестнице на второй этаж, заглянул во все углы, но никого не нашел. Шума больше не было слышно.
- Нужно уходить отсюда, нервы совершенно расшатались, сидеть запершись в покинутом доме...
Он пошел в столовую, достал из буфета бутылку водки, повернулся к столу, чтобы налить рюмку, и вдруг застыл, широко раскрыв глаза. В двух метрах от него в кожаном кресле сидел Паланкаи, Татар в испуге попятился к буфету, - Добрый вечер, дядя Дюри.
- Эмиль, псих, подлец, как ты попал сюда? - простонал Татар.
- На рождество не смог зайти, дай, думаю, зайду сейчас, захотелось пройтись немного.
Татар судорожно глотнул воздух.
- Не мог убраться отсюда, нилашистский подлец... Дожидаешься, пока тебя повесят?
- Только рядом с вами, дядя Дюри, - сказал Паланкаи, хихикнув.
- Да ты ведь в стельку пьян!
- Не пьян я, дядя Дюри. Только жизнь - это такая, это такая штука...
У Татара от страха заныло в животе. Как избавиться от этого типа?
- Немедленно свари черный кофе... Десять литров, пятьдесят, сколько сумеешь, но побыстрее, - крикнул он жене.
Он чуть ли не силой влил в Паланкаи четыре чашки кофе, потащил его в ванну, окатил холодной водой, дал несколько пощечин - и через полчаса Паланкаи был совершенно трезв. Бледный, он сидел в кресле, сопел, дрожал, словно в ознобе, и скулил:
- Спасите меня, дядя Дюри... Спасите меня, дорогой дядя Дюри...
- А как, черт побери, мне тебя спасать, скажи на милость?
- Дядя Дюри, я еще так молод... Я не думал, что мы проиграем войну... Я считал...
- Перестань скулить. Бросил меня тогда на рождество... Так провались теперь хоть в тартарары.
- Дядя Дюри, спрячьте меня где-нибудь, укройте меня, только на месяц, на два...
- Почему на месяц, на два?
- Ну, пока придут... пока не возвратятся освободительные части...
- Тебе придется сто лет сидеть в твоем закутке, чтоб дождаться их...
- Пусть сто лет, но я отсюда не уйду... Вы думаете, если вам сейчас удалось выкрутиться... Кто приходил к вам на виллу на совещание? Кто поручил мне пригнать в Будапешт машину?
- Поручил, поручил! Гангстер ты этакий! А где она, эта машина?
- Она на Рожадомбе. Испустила дух. А что толку, если бы она была здесь?
- Было бы лучше.
- Спрячьте меня.
Татар ломал руки. Он с удовольствием бросился бы сейчас на Паланкаи и задушил бы его, прибил бы чем-нибудь. А почему бы не задушить? Никто не видел, как он входил сюда, сад вокруг виллы достаточно велик...
Иного выхода нет. Его нужно убрать с пути.
Глаза Татара засверкали.
Паланкаи вздрогнул. Медленным кошачьим движением
