И тогда только он заметил газету.
- Они приняли меня за врача, - вздохнул Паланкаи и тяжело опустился на ящик.
Эден, однако, не слушал его, какое ему дело, за кого приняли его приятеля. Он схватил газету, подбежал с ней к лестнице, разгладил на коленях и с нескрываемым волнением при свете карманного фонарика стал читать.
«В районе Будапешта нет больше немецких войск...» Он знал, предполагал, чувствовал, что это так, но все же газета задрожала в его руках. Он с трудом продолжал чтение. «Распоряжение о квартирах... Распоряжение об общественных работах... Распоряжение о выдаче 50 грамм хлеба в день...» Распоряжение, распоряжение, распоряжение... Вступила в свои права новая, незнакомая власть. Пробегая с мучительным любопытством по столбцам газеты, Эден вдруг привскочил. «Эмиль... ну-ка прочти...» -хотел сказать он, но быстро передумал и снова сел на ступеньку. Еще раз перечитав сообщение, он молниеносно оценил обстановку. Нет, Эмиля он с собой брать не должен. За ним лично, собственно говоря, особых грехов нет. Радий... Но в конце концов он его не взял с собой, на запад он не уехал... А что натворил этот осел Эмиль -автомашина, ценности предприятия, Карлсдорфер... Нет, Эмилю он ничего не скажет, но сам уйдет, немедленно уйдет отсюда... По-видимому, не все еще потеряно. Дядя Норберт... Всегда все знали, что он разум семьи. И Эдена он всегда любил. Если кто-нибудь способен сейчас вытащить его из этого болота, так это только дядя. Эден, млея от удовольствия, снова и снова перечитывал сообщение: «Доктор Норберт Жилле, государственный секретарь от партии мелких хозяев...» Чем занимается государственный секретарь - это его не интересовало. «Поздравляю», - пожал он правой рукой левую. «Благодарю, благодарю, - ответил он любезно себе же на поздравление. - Эмилю я скажу... Ха-ха, ничего говорить не буду...» Паланкаи и не нужно было ничего говорить. Он уже крепко спал с открытым ртом, громко храпя и держа в руке кусок хлеба с колбасой.
Эден надел повязку с красным крестом. «Винцере, винцере, винцере...» - мурлыкал он, поднимаясь по ступенькам, победный марш итальянских фашистов и размахивал санитарной сумкой. «Бог с тобой, верный друг, ве-е-ерный дру-уг...- пропел он с последней ступеньки лестницы. - Колбасу-у я всю тебе оста-авил, всю оста-авил те-бе!.. Надеюсь, по дороге к дяде Норберту меня не поразит небесный гром», - подумал он, выходя из калитки сада, и помахал рукой покинутой вилле, в которой громко храпел Эмиль Паланкаи младший.
Нет худа без добра
Посетив Ремеров, Татар чувствовал себя, как Наполеон после сражения под Иеной. Он стал на две головы выше, на десять лет моложе. Заложив руки в карманы и насвистывая, он шагал по изрытому двору.
Животный страх последних недель, когда он всячески избегал встреч с жильцами дома, рождественская ночь, когда он, едва владея собой от страха, заперся в своей квартире на улице Изабеллы и выпроводил мать в бомбоубежище только затем, чтобы та предупреждала его об опасности. Кошмарные ночи и бесконечно тянувшиеся дни, когда он, вынув изо рта искусственную челюсть и отпустив бороду, старался казаться как можно старше... Фантастические планы побега за границу. Тревога, связанная с мыслями об ответственности за то, что он выдал Ремера гестапо, захватил власть, - все это давно позади! Теперь у Татара в кармане имеется доверенность на ведение дел. Он теперь член социал-демократической партии, а также партии мелких сельских хозяев. Городская управа выдала ему удостоверение на двух языках, в котором говорится, что он выполняет важные задачи по восстановлению и на этом основании освобождается от общественных работ, а также, что власти должны оказывать ему всяческое содействие.
«Нет худа без добра», - думал господин Татар, который теперь с подобающей скромностью снова называл себя управляющим. И сколько страха принесли ему минувшие недели, столько успеха и уверенности - эти новые дни!
Татар позаботился обо всем. Он пошел в контору и изъял из письменного стола протоколы рождественского заседания дирекции. Тетушку Варгу он послал к его превосходительству господину Карлсдорферу узнать, жив он или умер. Та принесла сообщение, что Карлсдорфер с самого рождества лежит с тяжелым ранением в убежище, что в него стрелял из пистолета Паланкаи.
Когда Карлсдорфер увидал тетушку Варгу, он громко выругался и сказал, что если он поймает кого-нибудь из этой грязной нилашистской банды, то повесит на первом же фонаре. Господина управляющего он вспомнил особо. Он сказал, что если тот попадется ему в руки, то Карлсдорфер задушит его на месте за то, что Татар подстрекал этого подлого нилашистского щенка. Если бы не он, то Паланкаи никогда бы до такой степени не распоясался и не стал бы нападать на его превосходительство.
Чувства Карлсдорфера не интересовали Татара. Велика важность, злится он или нет.
- А что с квартирой Карлсдорферов?
- О, они очень пострадали! В кабинет его превосходительства угодил снаряд, все книги, охотничьи ружья, коллекция трубок - все пропало. И одежда пропала, жить им приходится в подвале, переехать некуда. К тому же к ним приехала и дочь. Зятя арестовали, а она не смогла добраться до Вены, так как родила...
- Ладно, не сваливайте все в одну кучу, - сказал Татар и окончательно успокоился. - Если Карлсдорфер лежит раненый в подвале, то он может и умереть, не стоит тратить на него много времени. Семейные неприятности немного укротят его. А потом Ремер объяснит ему, что в интересах предприятия я был вынужден для видимости идти на определенные уступки Паланкаи. Если я не вел бы умной политики с ними, что стало бы с предприятием? Они продали бы даже стены.
Спокойному сну Татара мешало одно-единственное обстоятельство. Его беспокоила мысль о том, где сейчас Паланкаи? Если он добрался до Австрии и не появится здесь больше, то все преступления можно свалить на него, тогда свидетелей нет. Но можно ли быть уверенным в том, что он больше здесь не появится? А если его все-таки поймали русские? А если он не успел выбраться из Будапешта и скрывается где-нибудь здесь? Надо выяснить судьбу Паланкаи.
Господин управляющий пешком сходил в Ракошлигет, откуда когда-то отправился Эмиль Паланкаи младший навстречу своей головокружительной карьере. Татар вышел из дому на рассвете и лишь к концу дня добрался до места. В одноэтажном доме находились лишь женские представители семьи Паланкаи: мать Эмиля и ее дочери, семнадцатилетняя Эмма, пятнадцатилетняя Эстер, тринадцатилетняя Эржебет и двенадцатилетняя Валерия, четыре хилые белобрысые девицы, одетые в одинаковые, синие с узором, фланелевые платья. Госпожа Паланкаи
