встретила управляющего горькими рыданиями.
- Я ничего о нем не знаю, решительно ничего... Ушел, бросил нас здесь... Весь в отца. Тот тоже так делал. Он не оставлял семье ни филлера... Но на вас тоже лежит ответственность - вы были его начальником. Как я умоляла вас, когда привела Эмильку в контору и впервые представила его вам. Я говорила вам, что он - хороший мальчик, только слабый. За ним смотреть нужно... Никто не обращал на него внимания. Что у него общего с нилашистами? Он только из-за формы и пошел к ним. Он был таким тщеславным, родной мой мальчик, он так мечтал о красивой форме! Когда ему было три года, он как-то увидел на своем дяде полковничий мундир с золотыми пуговицами и сразу сказал: «Когда я вырасту, у меня тоже будут такие пуговицы...» Ведь мы происходим не из какой-нибудь захудалой семьи, вы не смотрите, что мы сейчас живем в такой бедности. Это все из-за евреев, и сын мой тоже сейчас страдает из-за них. Если бы мой муж не взял денег у этого винокура, у него не на что было бы ехать в Вену вслед за этой вертихвосткой... Уж вы извините меня, что я называю вещи своими именами... Может быть, у нас до сих пор было бы имение... Но вы, вместо того чтобы предостеречь, сами втравили его... Все хотят поживиться за счет моего мальчика, потому что он такой отзывчивый, святой ребенок. Правда, ко мне он относился плохо, но за это его и наказывает бог...
- А где сейчас ваш сын? - прервал ее излияния Татар.
- Я должна спросить об этом вас... вас, подлец, убийца. Вы его развратили, вы его сбили с пути.
«Значит, в Ракошлигете его нет, - глубоко вздохнув, подумал Татар, блуждая на обратном пути среди глубоких и черных кратеров разбитых войной улиц. - Поищем в другом месте».
Переправиться в Буду по замерзшему Дунаю под гул орудий означало примерно то же, что совершить кругосветное путешествие, подобное Магелланову. Татар едва добрался до виллы на Швабской горе. Дом словно вымер. Калитка не была заперта. но ржавчина держала ручку, как замок. На заснеженной дорожке сада не было ни единого следа.
Обитатели давно покинули виллу. Татар рискнул даже спуститься в подвал. Ни души. Паланкаи, по всей вероятности, уже за морями, за горами. На рождество Татар проклинал его, желал, чтобы Паланкаи не добрался и до окраины Будапешта, сейчас же он отчаянно молил бога, чтоб Паланкаи оказался как можно дальше отсюда, у озера Веттерн, или в Африке, в иностранном легионе, в Южной Америке, или даже на том свете. Главное, чтобы он никогда не возвращался сюда. «Го-го! Нужно найти Жилле, закадычного друга Паланкаи, найти толстяка Эдена! Он ведь включил его в состав правления».
Однако в больнице Святой Каталины никто не мог дать сведений о местопребывании доктора Эдена Жилле. Только швейцар, старый дядюшка Вэдрэш, вспомнил, что в ночь под рождество в больницу приехала машина с худощавым черноволосым нилашистом и доктор Жилле уехал с ним.
Да, судя по всему, его сообщник больше не покажется здесь. Не стоит даже тратить силы на его розыски. Протоколы заседания правления, к счастью, удалось по-умному изъять. Рана Карлсдорфера тяжела... С Ремером тоже все будет в порядке. С прошлым было покончено, Татар мог начинать новую жизнь с белым листом.
Новая жизнь страстно волновала Татара. Он еще с детства мечтал стать известным, сильным человеком, пользоваться неограниченной властью; он хотел покорять африканские страны, хотел стать языческим богом, чтоб ему приносили в жертву невинных девиц, или поехать в Индию и жениться на дочери магараджи. Впоследствии в его мечтах остались только деньги и женщины, но здесь он разборчивым не был. То у него появлялась мысль ограбить Национальный банк и бежать с деньгами в Америку, где самые известные кинозвезды будут приглашать его к себе, то...
А почему бы сейчас не осуществиться тому, о чем он давно мечтал? Почему не ринуться в мир чудесных возможностей? Вопрос лишь в том, какие возможности импонируют ему. Политическая карьера? Нет, пока нет. Борьба еще не закончилась, и больше он не поставит не на ту лошадь... Деньги сейчас добыть можно и нужно. В неограниченном количестве.
Трезвый ум нашептывал ему, что действовать сейчас надо осторожно, осмотрительно. В коробке, спрятанной в заложенной камнем старой двери кладовой, понемногу накапливались зеленоватые доллары и золотые наполеондоры. Еще несколько недель назад он хотел избавиться от драгоценностей, которые он выкопал в саду виллы, от перенесенных на квартиру персидских ковров, замести следы своей преступной деятельности. А сейчас он беспокоился о том, удастся, ли сохранить и приумножить награбленное богатство, скрыть, чтобы никто не нашел и не опознал его; и при всем этом надо было пользоваться всем, что у него было, наслаждаться им.
Он продавал, менял, покупал, опьянев от успеха, как картежник, которому всю ночь шла карта. И при каждом посещении доктора Ремера он с дрожью ожидал вопроса об украденном золоте. Но доктора в эти несколько недель интересовало лишь одно - принес ли Татар пищу.
«Следовало бы продать что-нибудь... Может быть, ковер, я хотел бы купить вам сала», - сказал как-то Татар, и Ремер дал новую доверенность господину распорядителю: право распоряжаться по собственному усмотрению имуществом предприятия и семьи Ремеров. «Старый болван», - подумал Татар, почтительно склоняясь перед Ремером.
- Обязательно пришлю, господин доктор, и стекольщика пришлю, и маляра. Все приведем в порядок... И топлива тоже пришлю.
- А что делается на заводе?
- Там еще идут бои, господин доктор, - врал Татар, потому что ему совсем не хотелось показываться на улице Месеш: он боялся, что рабочие схватят его и вышвырнут вон. И, кроме того, все, что можно было продать из движимого имущества, они продали еще перед рождеством, а то, что после них осталось, нилашисты увезли на запад.
- Нужно было бы также зайти на виллу на Швабской горе... Вы сходите туда, дорогой господин управляющий, - неожиданно сказал доктор.
- Ничего, если постараетесь, вспомните, - ответил доктор, и в его резком ироническом тоне Татар сразу увидел старого Ремера. Однако через несколько мгновений он снова как бы задремал и сквозь сон спросил, может ли Татар достать немного абрикосового варенья, неважно сколько, хоть самую малость...
Жена Ремера, услышав голос Татара, обычно выходила из другой комнаты, а затем провожала управляющего в прихожую. Татара мороз продирал по коже, когда в такие прощальные минуты
