измерении. Стать собой, а не остекленелой куклой.
Меня переставляют с полки на полку, но от этого ничего не меняется. Я не распоряжаюсь своим временем, собой. Я зависима от обстоятельств, как винтик, который крутится внутри двигателя. Вкручен намертво и зажат со всех сторон. Казалось бы, неважная деталь, но за каким-то дьяволом всем нужна.
Надоедает мне затянувшаяся мизансцена, где Дава пялится на меня через стекло, а я сижу в машине, остановившись у соседнего дома того самого Дамира.
Мы с Тимуром и Ванькой заезжали к нему за ключами от загородного коттеджа, потом скрывались там от Германа и его ищеек, но это место стало не только одним из моих счастливых воспоминаний. Оно превратилось в бункер, закопанный под обломками разбитых надежд.
Мне из него не выбраться. Признания Севера о его любви, его обещания, что всё станет хорошо, звучат непрерывно, словно записаны на затёртую ленту старого кассетника.
Я перематываю её снова и снова, а она всё не рвётся и не утрачивает громкость. Он обещает увезти нас в Лондон, положит к моим ногам весь мир. А моим миром всегда был Ванька. Тимур под кожей растворился жгучим ядом. Вита, согласно переводу её имени, вся моя жизнь. Вот и выходит, что от меня ничего не осталось.
Блять, Север, когда ты уже исчезнешь и смогу надеяться только на себя?
Когда перестану тебя ждать?
Метнувшись в круге своего ада на сто восемьдесят обратно, умоляю его не умирать и клянусь, что приму любым, как и тогда поверю и прощу.
Зыбким чувствуется моё равновесие с такими метаниями от любви до ожогов вдоль контура сердца. Само оно обгорело, в сером налёте сажи и трещинами покрыто, а сквозь них кровоточит.
Я выхожу из салона, расправив широкие брюки палаццо с высокими разрезами по бокам. Каблук на открытых босоножках плоский. У меня достаточно длинные ноги, чтобы не грузить себя шпилькой, при этом фасон не смотрится нелепо. Надвигаю на глаза солнечные очки. Скрывая потухший взгляд и минимум макияжа, маскирующего нездоровую бледность.
Прихватываю с собой сумку, чтобы случайный звонок не потревожил сон моей малютки.
Может, я преувеличиваю угрозу и беру на себя слишком много. Возможно, лезу на вилы к очередному демону, но бездействовать неприемлемо.
Кто не ставит точки, тот всегда висит под вопросом.
Кредо у меня одно – не щадя своей плоти выбраться из огненных обручей.
Дава мне не враг. И не союзник, пусть закатает все что он раскатал обратно.
Он ли это?
Тонировка настолько плотная, что ни черта не видно. Перед упорот в ствол дерева. Не корячиться же через капот, чтобы разглядеть лицо водителя.
Тачка крутая. Манёвренная. Разгоняется за сотую долю секунды. На вскидку, красавицы, подобные этой, производят штучно. Предзаказы и месяцы ожидания. Всё упирается в баснословную сумму, а стоит она за пределом шести нолей.
Замедляю шаг, подходя ближе к чёрной лоснящейся на свету пантере. Обвожу кузов, постукивая ногтями по прожаренному металлу. Стеклоподъёмники нечувствительны к заигрыванию, остаются вжатыми в раму.
Дёргаю ручку на дверце и её блокируют изнутри, лишая меня ориентации. К чему устроена слежка, когда он даже не таится. С какой целью тогда сопровождает?
Диссонанс в теле трескучий. Я злюсь на цирк с сопровождением и анонимностью. Проткнуть колесо или пилочкой оцарапать краску, чтобы он снизошёл до разговора.
Органы восприятия странно потряхивает, как будто кома рассевается, а в грудь ударяет морозный поток.
Колючий. Тревожный.
Сумасшедшим трепетом взрывает нервные окончания.
Как будто волокна моих тканей держат над открытым огнём, угрожая уронить и воспламенить. И кровь моя, как любая подогретая жидкость, бежит быстрее. И ядом травит лёгкие. Мне сложно испустить набранный вдох, но пересиливаю себя и делаю это через нос.
Это касание обнажённым нутром тысячи лезвий. Оберегающий инстинкт отталкивает на несколько сантиметров от машины.
Я отхожу, обнимая себя руками и растрепав все чувства, не пониманию как их загнать обратно под кожный покров. Он словно содран и стою уязвимая и потерянная в пространстве, а время катится вспять.
Я ощущаю себя маленькой девочкой в толпе незнакомых лиц. Как будто забыла адрес и не могу попасть домой, а незнакомец, сидящий в машине, предлагает мне помощь, но двойственно чувствуется. От тёмных личностей ничего хорошего ждать не приходится.
Оно мне не нужно.
Переборов внезапность, подкашивающую ноги, достаю из сумки красную помаду. Стараюсь не прикасаться пальцами к стеклу, излучающему паранормальную активность.
Пишу помадой: Я буду молчать.
Финалю предложение не точкой. Жирным крестом перечёркиваю надпись, с каким посылом, даже мне неясно.
Воинственный Марс восходит в зенит и заставляет бороться со всем, что выбивает меня из колеи. Чувства свои зачёркиваю. Стираю всё, что будоражит, и возвращаю холодный рассудок
