по своей глупости отравилась. Люди скорбно ждали зрелища, когда ее тело отнесут к Прощающим Холмам, а один талантливый мастер по резке по кости даже пообещал Жигалану изготовить из ее срамных чаш, лопаток и костей черепа изумительные нагрудные доспехи, но воин послал всех в жерло Матери.
К всеобщему ужасу он закопал Мальву нетронутой на холме Материнского Дара. Некоторых соплеменников такое надругательство возмутило настолько, что они собрались недовольной толпой у Скального Дворца и требовали освободить кости несчастной из плена земли и дать им вторую жизнь, а самому воину предстать перед судом. Но глава военного совета Бидзиил тогда лишь отмахнулся, а жрецы призвали толпу быть снисходительнее к помешательству убитого горем мужчины. Настанет день, и скорбящий придет в себя. Он выкопает кости и отнесет их к алтарю Отца. Но время шло, а Жигалан в себя не приходил.
Впрочем, этот случай и так уже мало кто помнил. Жизнь Помнящих Предков была уж слишком пресыщена трудом и прочими ежедневными горестями, чтобы оставалось хоть какое-то место для воспоминаний старше одной зимы.
Глава 5
Выборы
В кои-то времена тело Хехьюута, Долгого Ветра, было выпрямлено. Все знали его вечно сгорбленным стариком, который если не ворчал, то благословлял от имени Отца и очищал от скверны прикосновением мощей из необработанной руды. Хехьюут лежал с запрокинутой головой и ртом, разинутым, будто от страшного храпа, а его горло улыбалось широкой резаной раной.
Рядом с ним лежала Нэша, Боящаяся Света. Его женщина, что провела все свои самые лучшие, а затем и самые невыносимые годы с ним, практически не выходила за порог их небогатого вигвама. Нэшу знали больше по рассказам, чем в лицо, которое было сейчас пожелтевшим и обрюзгшим, и будто удивленным. Но ее удивление легко можно было понять. У старушки рана зияла не только на шее, как и у Хехьюута, но и между сморщенных ног — ее ссохшееся и давно не используемое естество потревожили самым беспощадным образом.
Семья была почетной во многом благодаря жрецу. В отличие от большинства других служителей при алтаре, Хехьюут не жил в роскоши на Площади Предков или в келье Скального Дворца, избегал есть мясо, которое мог себе позволить, врачевал тех, кого предлагали бросить муравьям, и терпеливо выслушивал заблудших духом там, где другие предпочитали их затыкать ударом посоха по лбу. Долгий Ветер, в отличие от большинства своих собратьев, от имени Отца больше давал, чем брал.
И вот он теперь лежал, а Матаньян-Юло его сосредоточенно разглядывал. Убитый за жалкую горстку кирпичей, да пару кусочков жареной игуаны. Он лежал рядом со своей старушкой посреди церемониальной арены, а полчища соплеменников, собравшихся на ступенчатых уступах, хмуро наблюдали это зрелище и не понимали, кто на такое зверство мог пойти. Матаньян-Юло воздел руки к небу и залепетал свои обращения к Отцу — великому пророку из племени Помнящих Предков предстояло прочесть мысли подозреваемого.
Самого подозреваемого звали Керук. Тщедушный, с грязными космами, он полусидел, заломив руки, и молил Говорящего с Отцом узреть, насколько же его голова чиста и в ней попросту не может быть воспоминаний о содеянном. Позади него выстроились в дугу угрюмые воины, держащие ладони на рукоятях своих акинаков. Немного поодаль неприязненно щурился Мокни — молодой жрец, что жил по соседству с погибшими. Это он ближе к ночи разглядел в своем оконце Керука, который тащил волокушу с компостом, как вдруг решил передохнуть прямо напротив жилища Долгого Ветра. Кто бы мог подумать, что этот невзрачный человек, мусорщик, вовсе не устал, а замыслил такую грязь, которую даже в его работе еще нужно суметь отрыть из горы испражнений.
Матаньян-Юло дал знак и пара жрецов поднесли ему и стонущему Керуку железные обручи. Два обруча грубой ковки с неуклюжим сварным швом, но божественного происхождения. Судья водрузил его себе на лоб с таким видом, будто это было короной. Подозреваемый судорожно последовал его примеру.
— Откройся своему Отцу, — прогремел Говорящий с Отцом. — Открой нам свои мысли. Вспомни, как же все было на самом деле!..
— Я просто проходил мимо дома великого жреца, клянусь костями!..
Судья закатил глаза, и его содрогнуло. Жрецы — оба тонкие, слащавые юноши, один с надменным лицом, а второй с пухлыми, будто капризными губами, — почтительно застыли по бокам от него. Народ на уступах зашушукался.
— Эх, не решился бы я лезть в его грязную голову, вот честно… Не отмыться ж потом…
— Как будто ты бы смог… Только Говорящему с Отцом это под силу!..
— Кто объяснит — зачем так рисковать головой⁈ В яму убийцу, зачем нам этот суд…
— Хоть бы он не отравился мыслями этого навозника… Он же наших детей воспитывает, вдруг и сам таким станет…
Венчура, до которого доносились эти взволнованные шепотки, сконфуженно кривил губу — ему нередко было стыдно за своих соплеменников. Видели они только то, что им показывали. Собственные рассуждения в своей голове они допускали с величайшей неохотой.
Говорящего с Отцом согнуло, будто готового сблевануть, а затем выгнуло так, что зрители ужаснулись за его хребет.
— Я вижу… Я вижу… Отец… — невнятно, но громогласно запричитал он.
Голова судьи была будто безжизненно запрокинута, но руки стали совершать осмысленные действия. Они несколько раз яростно провели по воздуху чем-то невидимым, будто зажатым в пальцах, а затем ноги судьи начали дергаться, будто он с кем-то страстно совокуплялся…
— А-а-а… А-А-А!.. — стенал Матаньян-Юло с запрокинутой головой. Зрители на уступах возбужденно бурлили. Керук был в ужасе.
— Нет… Нет, — отрицательно мотал он головой. — Нет!..
— А-а-а… А-А! — судья дернулся в ногах и мелко затрясся, словно от удовольствия, а его рука снова размашисто перерезала воображаемым ножом невидимую шею. Тело Матаньяна-Юло завалилось наземь, и продолжало сотрясаться. Жрецы подбежали к нему и поскорее стянули с головы железный обруч.
— Ф-фу, — отплевывался Говорящий с Отцом. — Прекратите это!.. Уберите от меня… Не заставляйте это больше смотреть…
Народ вокруг арены вскочил на ноги и заревел многочисленными голосами.
— Насильник! Убийца! Казнить!
Матаньян-Юло, все еще нетвердо стоявший на ногах, вскинул ладонь к темнеющему небу, призывая молчать.
— Мы все с вами поклялись защищать и уважать старых и немощных… Их плоть скрипит и готова отвалиться заживо, но их кости крепки, подобно чугуну… Нет никого чище и благороднее… Никто из вас!.. И даже я не настолько приближен к первозданной сути Отца, как старые люди, и особенно кости наших предков… Так скажите же мне, достойные сыны и дщери… Кем же надо быть, чтобы надругаться над старческим телом?
— Насильник!.. Насильник!..
