пульс так скачет, пока я наблюдаю, как Сейнт подъезжает к стойке парковщика на своем черном, блестящем мотоцикле, подсвеченном закатным солнцем сквозь облака.
И точно это никак не связано с тем, как он красиво выглядит в смокинге от «Saint Laurent», с татуировками, что поднимаются к горлу и рисуют узоры на коже почти кощунственно. Черные линии выглядывают из-под манжет, когда он тянется за ключом и глушит двигатель, ткань обтягивает его бицепсы.
Во рту пересыхает… но, очевидно, не из-за него, правда? Просто нервы.
Я никогда не умела врать себе.
Сейнт Дэверо — это запретный плод. Та самая вещь, что соблазнила Еву в саду. И я невольно думаю: а он будет настолько же опасен, как я себе представляю?
Его темный, раскаленный взгляд цепляется за мой, когда он соскальзывает с мотоцикла и встает в полный рост, протягивая ключи парковщику.
Я позволяю себе лишь несколько секунд рассматривать его, притворяясь, что он не тот мудак, каким я его знаю, а потом возвращаюсь к привычной ненависти.
Он сам все делает для того, чтобы его не любили, но это не значит, что я не могу признать — он чертовски привлекателен. Греховно.
С темными прядями, выбившимися из приглаженной прически и упавшими на глаза, с тенью щетины на резкой линии челюсти и с черными узорами тату на загорелой коже, он похож скорее на мафиози из глупой любовной книжки Мэйси, чем на хоккеиста.
И, честно говоря, я даже не уверена, что хуже.
Смокинг сидит на нем так, будто шили именно под него, а не просто подгоняли по фигуре. У него такое телосложение, что костюм-тройка сидит на нем так, как и должно быть.
Я все еще пялюсь, когда он наконец поворачивается ко мне, ловит мой взгляд и застает в моменте, когда я откровенно его разглядываю.
Черт.
Его губы кривятся в самодовольной ухмылке, он приподнимает бровь, засовывает руки в карманы и не спеша направляется ко мне.
Я выпрямляю спину, делаю дрожащий вдох, поднимаю подбородок, надеясь, что нервы не написаны на моем лице.
— Золотая Девочка, — его голос низкий, хриплый, обволакивающий, и в животе поднимается странное чувство. Я тут же его подавляю, вместе с дрожью, грозящей пробежать по спине.
Сглатываю.
— Сатана.
Его губы дергаются.
— Милое платье, — его взгляд скользит по мне неторопливо, и в каждом месте, куда он «касается» глазами, становится жарко, словно кожа бы вспыхнула, если бы я дотронулась до нее пальцами.
Видимо, у меня нервный срыв из-за стресса перед этим вечером.
Это единственная причина, почему я так взвинчена.
— Спасибо. Ты тоже смотришься… сносно, — отвечаю я, прочищая горло.
— Сносно? Одежда для воскресной школы — это сносно. Во мне нет ничего сносного, помнишь? Я ахуенно выгляжу в этом костюме, — он кладет ладонь себе на грудь, будто ранен моими словами. — Можешь признаться, я никому не скажу, что плохой парень из трущоб тебя заводит.
И вот оно.
То самое самодовольное эго, которому тесно в любой комнате.
— Твоя неспособность к скромности меня всегда удивляет. Казалось бы, я уже привыкла к тому, что выходит из твоего рта, но нет, вот мы снова здесь, — закатываю глаза и перевожу взгляд к входу в ресторан. — Пойдем? Мы опоздаем, а ничего мой отец не ненавидит больше, чем опоздание.
Он сразу парирует, расплываясь в наглой улыбке:
— Как там говорят, яблочко от яблони...
Мой локоть врезается ему в ребра, но он лишь смеется, как будто я его пощекотала, и разворачивается к входу.
Я хватаю его за бицепс, останавливая.
— Подожди.
— Я думал, ты сказала, что мы опаздываем?
Облизнув губы, выдыхаю и убираю руку, понимая, что все еще его держу.
— Мне нужно, чтобы ты отнесся к этому серьезно, если мы хотим, чтобы все выглядело правдоподобно.
Он медленно делает шаг вперед, и меня окутывает запах его геля для душа — свежая хвоя и кедр.
— А почему ты думаешь, что я не отношусь к роли твоего фальшивого парня серьезно, Золотая девочка? — его губы изогнуты в хищной улыбке, темные глаза вспыхивают, я почти чувствую, как они пылают, и он склоняется к моему уху. Волна мурашек бежит по коже, когда его теплое дыхание касается раковины моего уха, и я ненавижу, что тело реагирует на него, хотя разум хочет обратного. — Я полностью предан своей роли, но вопрос в том, готова ли ты?
Чтобы закрепить свои слова, он проводит кончиком носа по линии моей шеи — легкое, почти призрачное касание, — и мое сердце готово вырваться из груди и упасть между нами.
Боже.
Как я справлюсь с этим, если каждый раз, когда он рядом, у меня сердце колотится от одних только грязных слов, что слетают с его губ? А если прибавить еще эту близость, от которой кровь грохочет в висках, я начинаю чувствовать головокружение и почти теряю равновесие на своих туфлях «Valentino» с десятисантиметровыми каблуками.
— Мы опоздаем, — выдыхаю я, слова звучат прерывисто, едва различимо. Такое ощущение, будто это говорю не я, будто мой голос мне больше не принадлежит.
— Тогда готовься выдать представление, достойное Оскара, Золотая девочка.
ГЛАВА 17
СЕЙНТ
Я чувствую себя волком в овечьей шкуре, входя на эту вечеринку. Бал. Чертов благотворительный вечер. Называйте, как хотите.
Как будто я ступаю в мир, к которому не принадлежу и никогда не буду принадлежать. Мир, который я, мать его, ненавижу. Эти богатые люди, что хвастаются своими деньгами и вычурными нарядами, лишь пряча за этим тот факт, что внутри они такие же конченные, как и все остальные. Просто маскируют это денежным дерьмом.
— Ладно, — бормочет Леннон, больше себе, чем мне, глубоко втягивая воздух так, что ее грудь приподнимается. Ее взгляд цепляется за официанта, проходящего мимо с подносом бокалов шампанского, и глаза загораются, когда она останавливает его и быстро смахивает бокал с подноса. Очевидно, что для богатых возраст для выпивки не существует. — Мне это понадобится. Хочешь?
— Не, я пас. Я не любитель выпить.
Не буду говорить ей, что скорее утоплюсь, чем выпью хоть каплю алкоголя. Последствия того, что мой отец — алкоголик и наркоман. Я никогда не притронусь к этой дряни.
Она кивает, молчит, подносит бокал к пухлым, накрашенным красной помадой губам и делает большой глоток.
Я довольно ясно представляю, чего ждать от этого фарса сегодня вечером. Но чего я точно не ожидал?
Ее в этом чертовом платье. Черный атлас облегает каждый изгиб так, что у меня слюна течет. Я чуть не подавился, когда
