детстве я стеснялся здесь жить. В этой жестяной консервной банке, которую давно пора было снести.
Раньше он не был в таком ужасном состоянии. Конечно, это никогда не был особняк в Беверли-Хиллз, но хотя бы выглядел пригодным для жизни. Сейчас же с каждым днем он все больше напоминает развалюху. Я кошу газон и выношу мусор, но у меня нет ни времени, ни денег на полноценный ремонт.
Нужны новые крыльцо, крыша, свежая покраска и чистка стен. Может, в следующий выходной — если он вообще когда-то будет — я хотя бы отмою стены, чтобы это не выглядело как притон.
Припарковав байк, я засовываю ключи в карман спортивных штанов и тащу себя и все свои вещи через входную дверь, тут же натыкаясь на удушливый запах перегара и пота.
Что, впрочем, неудивительно. Единственное, в чем мой отец преуспел — это в том, чтобы быть пьяным неудачником.
— Закрой дверь, пацан. Выпускаешь весь холод, — хрипит он из кресла перед телевизором, голос хриплый, слова слегка заплетаются.
Я закатываю глаза, хлопаю дверью. Даже не смотрю в его сторону — и так знаю, что увижу: старую заношенную майку, воняющую так же, как и он, трусы, которые он не менял несколько дней, и банку пива в его жилистой руке, пока он пялится в повторы рестлинга по телику.
Я думал об этом сотни, может, тысячи раз за последние десять лет. Что если бы я ненавидел его чуть меньше, мне бы почти стало его жаль. Его отвратительное существование скатилось к этому — спиваться перед раздолбанным телевизором в трейлере-развалюхе. Это его жизнь. Это все, что у него есть, и это… грустно.
Но он сам выбрал эту жизнь. Он делает этот выбор каждое утро, когда просыпается. И я ненавижу его за каждый день, который мне и маме пришлось терпеть его эгоистичные решения. За то, что заставил нас страдать, потому что он слабый тупой ублюдок, который напивается и пытается выместить злость на нас.
В детстве он часто лупил меня. Когда я был меньше его. Но сейчас… чаще всего он знает, что лучше не лезть. Только когда совсем не соображает от бухла.
Я никогда не отвечаю. Никогда не опускаюсь до этого дерьма, потому что знаю: если начну… не уверен, что смогу остановиться, когда все это вырвется наружу. Годы сдержанной ярости, боли, разочарования. Не знаю, достаточно ли я хороший человек, чтобы не дать этому гневу поглотить себя.
Я никогда не стану таким, как он. Даже если это убьет меня. Даже если иногда уйти — самое сложное, что приходится делать, когда он напивается и лезет к маме.
В такие ночи все перед глазами становится красным. Я чувствую, как теряю контроль.
В такие ночи мне кажется, что я действительно становлюсь таким, как он, и паника сжимает грудь.
— Сейнт?
Мой взгляд падает на маму, появившуюся в конце темного коридора. Она кутается в свой поношенный коричневый халат. Меня бесит, как это старое тряпье висит на ней, словно поглощая ее, — все из-за стресса и того, что она заботится об отце вместо того, чтобы следить за собой.
— Привет, мам, — я открываю дверь в свою комнату, ставлю сумки на пол и поворачиваюсь к ней. — Извини, что поздно. Заехал к Томми за деталью.
— Не извиняйся. Я просто хотела дождаться тебя, убедиться, что ты добрался. Ты же знаешь, как я волнуюсь, когда ты на этом мотоцикле. Оставила тебе тарелку красной фасоли в микроволновке, — говорит она, а я обнимаю ее, упираясь подбородком в макушку. Она кажется такой маленькой и хрупкой в моих руках, что-то темное и тяжелое сжимается у меня внутри.
— Спасибо, мам. Ты как? Как день прошел? — я отстраняюсь, разглядывая ее: темные мешки под глазами, морщинки в уголках, на лице написана усталость.
Ее глаза такого же темно-шоколадного оттенка, как и мои. Единственное, что я унаследовал от нее.
Раньше мама была другой. Счастливее, веселее, хоть я и был слишком мал, чтобы хорошо это помнить. Времена до того, как все пошло под откос и моя жизнь не превратилась в дерьмо.
Когда мама еще улыбалась и смеялась. Я скучаю по ее смеху.
Если во мне есть что-то хорошее… то только благодаря ей.
Если бы не она и не мои подработки у Томми, у нас не было бы даже этого трейлера. Хотя, честно говоря, мы все равно едва сводим концы с концами.
Чаще всего у нас на ужин фасоль и то, что я могу урвать в кампусе за копейки. Меня больше не смущает наш дом — я перестал париться об этом давно. Я не приглашал друзей в гости еще со школы. Если кто-то подвозил, мы останавливались у магазина в соседнем квартале.
Мне было стыдно за то, где я живу и откуда родом.
Но оказалось, дело не в доме и не в бедности. А в том, что мой отец — алкаш и мразь.
Я мог бы придушить этого ублюдка голыми руками и не почувствовать ни капли сожаления.
Может, в другой жизни я мог бы быть хорошим парнем. Но с кровью отца в жилах я был обречен с самого начала.
— Я же говорил тебе сто раз, мам, со мной все в порядке. Я слишком упрямый, чтобы сдохнуть, — ухмыляюсь я, пытаясь разрядить обстановку. — Спасибо за ужин. Я голодный как волк.
Она кивает, и ее взгляд смягчается.
— Не за что, сынок. Твой… — она замолкает, бросая взгляд в сторону отца. — Отец сегодня не в духе. Лучше держись от него подальше, ладно?
Да, у меня нет никакого желания связываться с ним сегодня. Так что я возьму ужин и засяду в комнате до утра, запершись на ключ.
Попрощавшись с мамой и взяв свои вещи, я иду через гостиную, сдерживая желание пнуть кресло, в котором отец уже отключился — пьяный, под кайфом или, скорее всего, и то, и другое.
Он даже не шевелится, когда я прохожу мимо, только храпит. Как бы это ни было смешно, я предпочитаю иметь дело с этой его версией, а не с той, где он только начинает буянить или пускает в ход кулаки, чтобы выместить злость. Придирается ко мне без причины.
Стены в коридоре, ведущем в мою комнату, испещрены дырами размером с кулак. Постоянное напоминание, что моя жизнь никогда не будет нормальной. Пока я не уберусь отсюда.
Но так было не всегда.
По крайней мере, в тех немногих воспоминаниях, что остались. Мы никогда не были
