За рулём обосновался юноша по имени Мигель, смотрит на неё с обожанием, что не удивительно. Оба наперебой рассказывают мне про город. Пытаюсь хотя бы названия улиц запомнить.
Сначала проспект де Ронда, потом широкая улица Алькала. Мало людей, никто не радуется приходу весны. Слышал, часть населения покинула столицу ещё перед ноябрьским штурмом. Оживление заметно близ станций метро, его подземелья спасают и от бомбёжек, и от артобстрелов. Вот приметное место — де Энарес, Мария взахлёб рассказывает какую‑то древнюю историю о нём, а я вижу суровых патрульных, достаточно грубо пинающих немолодого мужика. Заподозрен в мародёрстве или пятая колонна Франко? Не моё дело.
Среди рукотворных ущелий забрезжила зелень. Это — городской парк Эль — Ретиро, сообщает Мигель, очень красивое место, только сейчас закрыт.
«Надо же! У нас в конце марта деревья сплошь голые», — вставил пять копеек Ванятка.
Остановились у ворот. Мария взмахнула журналистским удостоверением, расстреляла глазами часового — ноль реакции. Как только сказали о пилото русо, проехали внутрь без вопросов. Парк разочаровал. Пыльные бездействующие фонтаны, зачехлённые статуи и пасущиеся кони на клумбах действуют угнетающе, несмотря на щебет Марии, пытающейся передать, как здесь здорово было до франкистского путча. Война — она всегда неприглядная на вид, девочка. Что испанская гражданская, что иудейская.
— Просите, синьор Муэрто, что не смогла показать вам Мадрид таким, какой он на самом деле. Хотя… Мигель, давай к музею Прадо.
— Он тоже закрыт.
— В парк же прошли.
После того, как русского сокола с провожающей запустили в здание, подумалось, что можно хоть в казначейство проникнуть, преставившись пилотом ВВС. Испанцы добры к нам и удивительно беспечны.
Среди гулких залов журналистка пожалела, что отослала водителя. Картины опущены вниз, повёрнуты к стене, самые ценные снесены в подвал. Мы вдвоём разворачиваем их к свету. Хоть не специалист, но догадываюсь — большинство из них тянет на целое состояние.
Сначала шедевры Леонардо да Винчи, Веласкеса. Прихватить один на память? То‑то Лиза обрадуется! Хотя рулон ткани на пальто её больше вдохновит. Я глянул на Марию, и о жене Бутакова вспоминать расхотелось.
В зале современной живописи первым на нас глянул с портрета незабвенный Лео Троцкий кисти Сальвадора Дали. Жив он ещё, но товарищу Бронштейну келья в перисподней отведена рядом с ленинскими покоями, и компания преданных большевиков ждёт его не меньше, чем жертвы красного террора — Ильича с реанимации.
— Вот он, настоящий вождь революции, которого Сталин коварно отстранил от власти и выгнал из страны!
Не знаешь, где обретёшь, где потеряешь. Слава Господу, нет рядом никого из сознательных военлётов, лишь Ванятка злобно засопел. Девушка‑то троцкистка!
— Очень прошу вас, Мария, подобного не говорить при других посланцах СССР. Знаете же, Троцкого велено не любить.
— Конечно! Но вы — иной, я чувствую.
— Не троцкист, это точно.
Мы соскользнули с острой темы и посвятили Дали добрый час. Гениальный псих!
— А как вам нравится его дьявол?
Ничуть не менее опасная тема.
— Вы же коммунистка и, вероятно, католичка. Для христиан дьявол — зло, для марксистов к тому же несуществующее.
— В благородном демоне есть что‑то поэтическое, вы не находите?
Ей Богу, ни капельки.
— Не знаю, сеньорита.
Мы вышли под мутное небо. Ни звёзд, ни бомбардировщиков.
— Могу выполнить своё обещание.
— Не обязательно, — улыбнулась Мария. — Я наблюдала. Вы верите женской проницательности? Мне кажется, теперь знаю о вас больше чем вы сами.
— Только кажется. Главное сокрыто. И, поверьте, мне не в тягость сдержать слово.
Она снова улыбнулась. В затемнённом городе нет уличных фонарей. Но эти глаза способны блестеть и в кромешной тьме.
— Договорились. Я сама найду вас через пару дней. Аэродром Кото в той стороне, примерно час быстрой ходьбы. Спасибо за вечер.
— Вам спасибо. Адиос, сеньорита.
Должно быть, я выглядел смешно в тот вечер — широкие вельветовые штаны, куртка, шляпа и «маузер» через плечо, а на круглой морде дурацкая радостная ухмылка. Вышеописанное пугало было арестовано первым же патрулём. В дорогу до Кото мне выделили провожатого.
«Не удалось затащить в койку?»
«Ты пошлое, низменное существо, красный сокол. Гнусные мысли прибавляют твой срок в преисподней».
«Готов к лишнему годику, если смогу поржать над тобой».
У моей комсомольской шизофрении прорезается чувство юмора?
Глава десятая. Бессребреники
Ваня Копец завалил «Юнкерса» и стал объектом подколок от личного состава эскадрильи.
На следующий день после воздушного боя к нам приехала Долорес Ибаррури, она же Пассионария, предводительница местной коммунистической партии и важная шишка в коалиционном республиканском правительстве. Толкнула речугу в духе «но пасаран», поблагодарила русских лётчиков за отказ от премии в 10 000 песет за сбитый самолёт, чем вызвала дружный ропот со стороны прибывших из СССР военлётов. Конечно, они явились из идейных соображений, горя священным пламенем ненависти к фашизму, но 10 000 песет…
Искренне довольная экономией бюджета, партайгеноссе Долорес уточнила, что русские пилоты, равно как и иностранцы, должны получать ежемесячно 2500 песет жалования, независимо от количества и результативности боевых вылетов. Тут овеянный славой победителя «Юнкерса» военлёт Ваня Копец по кличке «Жуан Дьябло рохо» гордо заявил: не нуждаемся, мол, в особом отношении, хотим зарплату не выше испанских специалистов. Как не сложно догадаться, Ибаррури сочла возможным пойти навстречу славному герою и обрезать наше жалование. Точно не знаю, от пятисот до тысячи песет. Учитывая, что мы три сотни вдвоём с Марией просидели в не самом дорогом кафе…
В общем, после митинга Ваню зажали в углу и устроили внеплановое комсомольское собрание с внесением взыскания в торец. Ему популярно объяснили, что нельзя говорить от имени коллектива, заранее с ним не посоветовавшись. «Дьябло рохо» ему поменяли на «Рохлю», а фамилию «Копец» извратили матерно, но созвучно. С тех пор только в публичных речах Пассионарии Ваня — Жуан остался «Красным дьяволом».
Воспитание Рохли я пропустил, потому что в свите главной большевички мелькнули знакомые сине — чёрные глаза.
— В том же кафе в семь. Устроит?
— Даже если на моём пути окажется вся армия Франко.
Здесь любят пышные метафоры. Тем более по дороге к кафе не пришлось прикончить даже муравья.
— Жду историю.
— Жаль, что не меня, — я подозвал официанта и сделал заказ побольше, не стесняясь снижения зарплаты. — Только предупреждаю, в мой рассказ никто не поверит, даже вы. Но вам я докажу, остальным и пытаться не буду. Не обещаю, что вы сможете использовать его как журналистка.
Лёгкая улыбка. Что поделаешь — красавица. Как только ей не пытались пудрить мозги. Но не историей гибели на Иудейской войне и реинкарнацией в теле красного военлёта. О том, что бывший управляющий туловищем сидит тут же, наслаждается вкусом вина и практически ни слова не понимает из разговора, я умолчал.
— Потрясающе! Независимо от обещанного доказательства. Иудейская война… Это о ней писал Иосиф Флавий?
— Браво! Не многие из современной молодёжи знают его имя. Вы получили классическое образование, синьорита?
А то как же. Потом хорошая девочка из добропорядочной семьи влюбилась, сбежала с марксистами, разочаровалась в отдельно взятом революционере, но не в единственно верном учении.
— Моя история обычная, — скромно оценила себя Мария. — Ваша же…
— Сальвадор Дали отдыхает. Для доказательства мне нужна подушка.
— Постель?!
— Не надо торопить события, сеньорита. Подушка заглушит выстрел из «маузера».
— Вы сумасшедший?
Я оглядел кабинку. Непродолжительную демонстрацию в стиле ню вряд ли увидят из общего зала. Расстегнул рубаху и показал шрам на пузе.
— Это выходное отверстие, крупнокалиберный пулемёт истребителя «Фиат», память о первом боевом вылете. В почке — входное. Будете смотреть?
Она зажала рот пальцами. Бесконечно готов смотреть и на губы, и на пальцы — не нужно заслонять одно другим.
— Я прострелю себе что‑нибудь на ваших глазах. На ваш выбор, только не голову.
— Вы… вы хотите сказать, что бессмертны?
— Нет, наоборот. Я умер девятнадцать веков назад. И с тех пор никого не любил. Пока не встретил вас.
На улице я завёл её в первый попавшийся подъезд шестиэтажного дома, отворил первую же сломанную дверь, где порезвились мародёры. Никого, только выдвинуты ящики из столов, открыты шкафы. В спальне аккуратно, видно — как и при хозяевах.
— Не надо!
Не знаю, что конкретно имелось в виду в этот момент.
