разрешенных им фильмов: «Ад в мотеле». Изолированные, они не могли смотреть телевизор и слушать радио, звонить по телефону, выходить в город без сопровождения. Разговаривать им разрешалось только между собой – но не о деле. Главными событиями дня становились завтрак, обед и ужин, ограниченные судебным лимитом: три доллара пятьдесят центов за завтрак, четыре пятьдесят за обед и семь пятьдесят за ужин.
Теперь присяжные наконец-то завершили слушание дела, и один из них, инженер, казалось, горел желанием успеть сесть на ближайший самолет домой в Сиэтл:
– Он виновен во всех шести! Я это знаю! И я не уступлю!
Дэвид Баркман, двадцатипятилетний менеджер магазина одежды, недавно ставший отцом, с иронией отнесся к тому, что его выбрали старшиной. Он пытался отказаться – судья Шилдс дважды отклонил его просьбу. Перед первым голосованием он считал Коу виновным по всем пунктам – но вне разумных сомнений? В этом он был не уверен.
Позже он вспоминал:
«Когда потерпевшие закончили давать показания, я был полностью открыт для защиты. Я смотрел на Фреда Коу в зале суда и видел хорошо образованного, уверенного человека. Насколько я мог судить, он выглядел невиновным. Трудно было поверить, что человек, который выглядит и говорит так, как он, способен на изнасилование.
Мне было жаль Джини Перхэм. Ее постоянно ставили в неловкое положение. Она выглядела подавленной, растерянной, вынужденной рассказывать публично интимные вещи, которые никого не касаются. Но никто, кроме профессиональной актрисы, не смог бы так убедительно сыграть это состояние. Она была правдоподобна.
Когда началась защита, стало ясно: что-то не так. Отец, казалось, контролировал ситуацию. Когда он начал давать показания, я подумал: это отрепетировано. Слишком гладко. Родители пытались представить Фреда как человека, который не способен ни на что плохое – как святого. Но так не бывает. Они помнили все: не только год и месяц, но точный день, время, детали, даже погоду. Это выглядело нереально. У целой семьи не может быть такой памяти. Это было слишком выстроено. Если бы они признали, что чего-то не помнят, это звучало бы убедительней.
Доказательства были неидеальными с обеих сторон, поэтому я в итоге ориентировался на людей. Кому верить. Кэтлин Коу показалась мне самой искренней из Коу. Мать – наоборот. В ней была явная тенденциозность. Она навредила сыну больше всех. Она менее правдоподобна, чем он – возможно, просто менее искусна.
И он сам не помог своему делу. Он пытался убедить нас, что он абсолютно безупречен. Но таких людей не бывает. Он мог бы выглядеть почти убедительно, если бы не эта линия – вслед за родителями, с их правильными словами и неправдоподобной детализацией. Он держался так, что поверить ему можно было, только если не знать ничего остального.
Он умеет производить впечатление. Умеет манипулировать. Но в итоге все сложилось. Я никогда в жизни не видел ситуации, где вина была бы настолько очевидной».
* * *
В первом туре большинство присяжных высказалось за обвинительный приговор по всем пунктам. Сомнения оставались по делу Лоис Хиггинс и по эпизоду, где потерпевшая опознала Коу только по голосу.
Некоторых смущал и сам мотив: зачем привлекательному, успешному мужчине совершать такие преступления? Один из присяжных признался: «У него не было проблем с женщинами – зачем ему это?» Но слабость защиты перевесила: «Казалось, они говорят: “Мы – Коу, и вы нас не тронете”».
Показания самого Коу присяжные сочли неубедительными: он уклонялся от прямых ответов, путался в деталях и вредил себе многословием. «Почему он просто не может сказать “да” или “нет”?» – спрашивали они.
Вскоре присяжные единогласно пришли к выводу, что в деле Стефани Гиббс имеются обоснованные сомнения. По делу Лоис Хиггинс они несколько часов держались соотношения одиннадцать к одному в пользу оправдания Коу.
Единственным несогласным оставался инженер, в самом начале заявивший, что не уступит: он признал сомнения по делу Гиббс, но продолжал настаивать на виновности по эпизоду Хиггинс.
Упрямый присяжный ссылался на доказательства и показания, которые не совпадали с тем, как их запомнили остальные.
– Разве вы не видите, – терпеливо сказал старшина Баркман, – что если остальные помнят эти показания не так, как вы, одно это уже создает обоснованное сомнение?
Через час присяжный уступил. Оставался последний пункт.
Пока присяжные приходили к решению, в суде готовились к любому исходу. Усилили охрану: коридоры патрулировали вооруженные помощники шерифа, в зале заняли позиции дополнительные приставы. На случай полного оправдания был готов план: Коу немедленно увезут в тюрьму ради его безопасности, а присяжных – под охраной вывезут из города.
Заседание транслировалось по телевидению и началось в девять минут первого ночи. Старшина присяжных Баркман наблюдал за Коу, пока судья один за другим зачитывал вердикты.
– Я думал, он, наконец, проявит какие-то эмоции, – сказал он позже. – Но его лицо оставалось той же маской. Отец качал головой, будто не верил. Миссис Коу и Кэтлин обнялись и заплакали. А Фред – ничего.
После оглашения приговоров Дональд Брокетт передал судье подготовленный приказ. Обычно уверенный, сейчас он выглядел просто уставшим.
– Суд подписывает приказ о заключении подсудимого под стражу, – объявил судья Шилдс.
Через главный вход вошли четверо вооруженных помощников шерифа и встали полукругом за спиной Коу. На него надели наручники и вывели из зала.
Оставшиеся члены семьи стояли ошеломленные, переговариваясь с адвокатами.
– Мы привыкли ожидать худшего, – сказал Гордон Коу репортеру. Его лицо побледнело; он то и дело закрывал глаза, поджимал губы. Когда дочь заплакала, он тихо добавил:
– Она еще не привыкла к тому, насколько прогнил мир.
Фотограф подошел вплотную.
– У вас достаточно снимков? – резко спросила Кэтлин.
Рут Коу повернулась и выдавила улыбку:
– Знаете, не стоит фотографировать людей, когда они расстроены. Люди выглядят лучше, когда они на подъеме.
Фотограф снова поднял камеру.
– Мы расстроены, – продолжила она, – но не вышли из игры.
* * *
Ожидая вердикта, Джини Перхэм укрылась в пустом кабинете. Помощник шерифа заглянул в дверь и сообщил: Коу признан виновным по четырем пунктам. Она обрадовалась – и тут же расплакалась.
Лоис Хиггинс с мужем Биллом смотрели трансляцию дома. Беременная, она сидела на кровати с сэндвичем с арахисовым маслом и желе.
– Эй, начинается! – крикнула она, но Билл спал.
Услышав вердикт по своему делу, она закричала:
– Нет! Нет! Он виновен! Я уверена, что он виновен!
Она заплакала, схватила альбом, который вела все это время, и разорвала его. Остальных решений она уже не слушала. Обрывки выбросила в мусорное ведро и снова легла в постель.
* * *
Колумнист Крис Пек процитировал Рут Коу: «Они
