набрал номер и разразился собственной тирадой.
– Раз уж вы начали, миссис Коу, – сказал он, едва услышав ее голос, – позвольте мне кое-что вам сказать. Я знаю вашего сына лучше, чем вы когда-либо узнаете. И он виновен. Настолько виновен, что это печально! Вы с мистером Коу, возможно, единственные люди в городе, которые этого не понимают. И не хотите понимать! Вам давно должно было быть ясно, что с Фредом что-то не так. Разве вы не видели, как безумно он себя вел? За полгода до ареста я думал, что у него вот-вот случится нервный срыв.
Ответа не было.
– Меня поражает другое, – продолжил он. – Ваша полная бесчувственность. Женщины, с которыми он это делал, жертвы – вам до них нет дела. Вас волнует только ваш сын. Помните, как вы говорили, что одна из свидетельниц слишком сумасшедшая, чтобы быть убедительной? Она…
– Она такая! – перебил его ее сердитый голос. – Она сумасшедшая!
– Помните женщину, которая, как вы сказали, «слишком некрасива, чтобы Фред ее изнасиловал?» – продолжил Джей. – Это помните?
– Она уродлива. Такую женщину он никогда бы не изнасиловал!
– Миссис Коу…
– Ты такой наивный, Джей! Ты ничего не знаешь об изнасиловании. Это не больно! Эти женщины все преувеличивают!
Он замер.
– Это есть в твоей Библии! – выкрикнула она.
– В моей Библии?
– Женщина должна терпеть грубое обращение! В Библии сказано, что роль женщины – подвергаться жестокому обращению со стороны мужчин. Такова ее доля! А эти женщины все раздувают, делают из мухи слона!
– Изнасилование – это не пустяк, – настаивал он.
Ее голос снова сорвался на визг.
– Ах ты, лицемер! Знают ли твои друзья, какой ты лицемер? Может, мне стоит им рассказать?
Джей почувствовал, как жена коснулась его руки.
– Миссис Коу, – четко произнес он, – если я хоть раз услышу, что вы говорите обо мне, моей семье или моей религии, я завтра же вынесу это на первые полосы газет.
Он повесил трубку.
– Ты ее не боишься? – тихо спросила Сью.
– Я просто надеюсь, что мне не придется от нее отбиваться.
– Я боюсь за детей…
Он хотел ответить уверенно, но сам не был уверен. Он вспомнил ее вспышки, ее тирады, вспомнил, как она громила машины Фреда.
– Она не придет, – сказал он наконец.
Но они оба еще долго не могли успокоиться.
112
В течение недель после суда Джини Перхэм думала, не лучше ли ей просто провалиться сквозь землю. Это было не суицидальное желание, а ощущение, что ее существование ничего не значит – даже для нее самой. За пять месяцев до суда у нее было что-то важное, что-то, что придавало смысл ее разрушенной жизни. Но после осуждения и приговора она окончательно пала духом.
В компании по производству мобильных домов подождали, пока она даст показания, а затем объявили, что больше не могут позволить себе платить ей зарплату. Она думала вернуться в сферу недвижимости, но рынок по-прежнему был в упадке. Кто ее наймет? Она была подружкой насильника из Саут-Хилл. Вот во что превратилась ее репутация после тридцати лет респектабельной жизни. До ее ушей долетали обрывки разговоров: «Эта Джини, она должна была знать». «Как она могла жить с насильником?» «Что она за человек?..» Она списывала это на невежество, но легче от этого не становилось.
В «Кроникл» она прочла, что Кевина держат в изоляторе строгого режима в окружной тюрьме – помощники шерифа боялись, что на него могут напасть другие заключенные. Она надеялась, что этого не случится. Она по нему не скучала, но испытывала к нему странное сострадание. Она по-прежнему избегала тех мест, куда они ходили вместе: кафе «Сан-Режи», парк Риверфронт, прачечную, кинотеатры. Впервые в жизни она часто плакала. И ловила себя на мысли: «Гордон и Рут говорили, что я подвержена перепадам настроения – и вот я такая. Когда вымысел превратился в факт?»
Об этих двоих ей снились кошмары. Она слышала, что они собираются уехать из Спокана. Их дом за девяносто восемь тысяч долларов был выставлен на продажу Кевином еще за несколько месяцев до ареста. Благодаря «креативному финансированию» они почти ничего не теряли – «пару сотен баксов», как он однажды сказал.
«Боже мой, – думала она, – как было бы хорошо, если бы они уехали. Я перестала бы оглядываться».
В теплое воскресенье, через несколько недель после приговора, она приняла решение. Собрала вещи, поцеловала на прощание брата и невестку, схватила меховой комок по имени Мистер Крампетт и на своем «Монте-Карло» выехала по межштатной трассе I-90 на восток.
Это был страх. Накануне она рискнула пойти в центр города – и уже через полквартала заметила черноволосую женщину, приняв ее за Рут Коу. Такой паники она не испытывала с той ночи у озера, когда услышала шаги на тропинке. Ей нужно было уезжать.
Она ехала без остановок через выступ Айдахо, мимо знакомых мест – Кёр-д’Ален, Катальдо, обреченные серебряные рудники Келлогга. На перевале Лукаут, пересекая границу Монтаны, она вдруг поняла, что проверяет каждую встречную машину. Страх портил даже это движение вперед. Возле Салтиз она съехала на обочину шоссе 10 и замедлилась, словно успокаивая лошадь: «Ты в безопасности. Ничего нет…»
В Миссуле она поняла, что ищет не столько безопасности, сколько свободы – свободы делать, что хочется, не оглядываясь на чужие взгляды, свободы быть никем не узнаваемой, смеяться, бегать, дурачиться с собакой. Здесь, на просторе Монтаны, это ощущение начало возвращаться. В придорожном кафе она смотрела, как Мистер Крампетт жадно ест хот-дог, и вдруг громко рассмеялась. «Боже мой, – подумала она, – неужели этим испуганным человеком была я?»
Ночь она провела в мотеле в Бьютте – «самом богатом холме на земле», – а на следующий день поехала дальше, в Вайоминг, остановившись в Ривертоне, гордо называвшемся «урановой столицей штата». Сиреневая столица Вашингтона казалась теперь очень далекой.
На третий день она повернула на юг, к Денверу, где у нее были друзья. Близ Ларами солнце вытянуло оранжевые пальцы света к нижним краям облаков над Скалистыми горами, а на востоке над равнинами выгнулась двойная радуга. У нее перехватило дыхание.
Когда стемнело, ее машина поднялась на невысокое предгорье, и впереди показался Денвер – «город высотой в милю», сияющий огнями. По радио зазвучал Кристофер Кросс: «Паруса, унесите меня туда, где мне хотелось быть всегда…»
Мистер Крампетт почувствовал перемену и тихо взвизгнул, когда над зданиями поднялась луна. Она восприняла это как знак.
Она освободилась от Спокана. От Коу. От страха, тревоги и стыда.
В знаки она всегда верила.
