Поэтому Дарвин был совершенно прав, когда он ограничился лишь некоторыми умозрительными замечаниями по поводу роли естественного отбора в повышении уровня организации видов. Неправ он был в абсолютизации роли естественного отбора, ибо не отбором единым движется эволюция и достигается прогресс. Отбор слеп, а мобилизация на жизнь и её улучшение зряча. Стремясь к улучшению жизни, организмы сами регулируют отбор, заставляют его убирать наименее и закреплять наиболее жизнеспособное. Эволюция осуществляется внутри каждого живого существа, а не только вне, в виде внешних обстоятельств, и эта внутренняя эволюция проявляется в мобилизации на жизнь, которая и есть главная движущая сила биологического прогресса.
Но если со стороны Дарвина в какой-то степени правомерен был отказ от специального исследования биологического прогресса в силу недостаточности в его время сведений по истории жизни, то современная синтетическая теория эволюции, занимающая вопреки многочисленным оппонентам господствующие позиции в современной биологии и претендующая на ортодоксальный дарвинизм, неоправданно мало внимания уделяет воспроизведению и объяснению истории жизни, вследствие чего оказывается беспомощной в объяснении прогресса. Эта теория во всех своих элементах проникнута идеей о том, что материал для эволюции поставляют случайные мутации, а единственным направляющим фактором эволюции является естественный отбор.
Проблематичность самой идеи прогресса, которая возникает при таком подходе, очень хорошо показал выдающийся российский генетик Н.В. Тимофеев-Ресовский. «Пока нет не только строгого и точного, – отмечал он, – но даже мало-мальски приемлемого, разумного, логичного понятия прогрессивной эволюции. Биологи до сих пор не удосужились сформулировать, что же это такое. На мой взгляд, вопрос должен ставиться так: обязательна ли прогрессивная эволюция при долговременном действии естественного отбора, или нет, другими словами, обязательно ли длительное действие естественного отбора приводит к прогрессивной эволюции?» (Тимофеев-Ресовский Н.В. Генетика, эволюция и теоретическая биология – в кн.: Кибернетика живого: Биология и информация – М.: Наука, 1984, с. 18–24). Отрицательный ответ на этот вопрос дал уже Дарвин, и был совершенно прав. Селекция внешними обстоятельствами сама по себе не может обеспечить, а значит, и объяснить поступательный прогресс жизни, проявляющийся в её истории.
Возникает вопрос: что же это за теория эволюции, если она не может (или даже не берётся) объяснить эволюционный прогресс? Ведь прогресс – это субстанция эволюции, её сердцевина, её важнейшая составная часть, без прогресса не может возникнуть не только человек, но и самый ничтожный червяк, самая примитивная жаба на болоте. «Между тем, хотим мы этого или не хотим, – совершенно справедливо утверждает российский биолог В. Суходолец, – в самом общем осмыслении эволюция органического мира собственно и есть биологический прогресс, на что одним из первых указал Ламарк и что является в сущности единственным рациональным зерном его учения» (Суходолец В.В. Биологический прогресс и природа генетических рекомбинаций – М.: Наука, 1992 – 135 с., с. 27). Предложенные в современной науке теории биологического прогресса биологичны, но не историчны, они зациклены на объяснении частностей, но не в силах объяснить общего хода прогресса, его движущих сил, источников, механизмов, критериев, его циклов, подъёмов и спадов, этапов, уровней, его преемственности и последовательности.
Ограниченность отбора в качестве механизма прогрессивной эволюции коренится в его двойственном характере. С одной стороны отбор способствует выживанию наиболее жизнеспособных организмов и устранению неконкурентоспособных. В этом заключается прогрессивная роль отбора. С другой стороны, отбор – убийца, и чем дальше продвигается по пути прогресса тот или иной вид, тем больше развивается в нём способность сопротивляться отбору, противостоять безвременно й смерти.
Совершенно прав в этом отношении российский биолог В. Красилов, когда он рассматривает прогресс в русле борьбы с разрушением, со смертью, а значит, и против отбора. Утверждение самоценности жизни, в полной мере проявляющее себя по мере прогресса человеческого общества, связано и с преодолением негативной стороны отбора, его варварской жестокости. Ибо убивая нежизнеспособные существа в дикой природе, отбор устраняет и то ценное, что в них содержалось и в данный момент не могло проявить себя в росте жизнеспособности. Спасти данное существо и дать ему шанс проявить себя, самому отобрав необходимые для оптимальной жизни средства или развив их в процессе внутренней мобилизации и тренировки – таков принцип гуманистического отбора в развитом человеческом обществе.
В дикой природе также прогресс связан не только с диким, смертоносным действием отбора, но и со способностью организмов мобилизовать себя на противостояние этому действию, самому отобрать себя для более активной и качественной жизни. «Нам придётся, – пишет по этому поводу В. Красилов, – пересмотреть традиционные взгляды на отбор и приспособление. Традиционное… отношение к эволюции… заставляет видеть в естественном отборе только положительное явление. Как основной эволюционный механизм отбор будто должен совершенствоваться, становиться всё более эффективным. В действительности все высшие организмы (человек – не исключение) располагают средствами для смягчения отбора (взаимопомощь, переадресовка агрессии, замена реальной конфронтации на символическую и т. д.). Отбор, т. е. выборочное выживание и размножение означает непосредственную или «генетическую»… гибель выбракованных особей и действует как энтропийный фактор. Прогресс закономерно ведёт к уменьшению эффективности отбора. Ослабление отбора в человеческом обществе – не противоестественная, как нередко думают, а вполне естественная и прогрессивная тенденция» (Красилов В.Н. Нерешённые проблемы теории эволюции – Владивосток: ДВНЦ АН СССР, 1986 – 140 с., с. 86–87).
Неправ здесь автор только в одном: речь не должна идти об уменьшении эффективности отбора; эффективность отбора, наоборот, по мере достижения прогресса повышается, снижается его хаотичность, случайность, разрушительность, смертоносность. Эффективность же отбора как раз и измеряется его способствованием прогрессу, причём не только прогрессу отдельных групп, но и жизни в целом.
Ограничение источников направленности эволюции естественным отбором ограничивает и способность исследователей воспроизвести связи между прогрессом отдельных групп, который также ограничен и неизбежно сменяется регрессом, и прогрессом жизни в целом. Взятые в отрыве друг от друга, они приобретают видимость несопоставимости, за ограниченным прогрессом групп очень плохо просматривается прогресс жизни, разве что в линии, ведущей к человеку, как это происходит у Джулиана Хаксли. «Для спасения положения, – отмечает по этому поводу В. Красилов, – была выдвинута версия различных форм прогресса, которые могут сочетаться, а могут и противостоять друг другу» (Там же, с. 84).
Это касается и теории А.Н. Северцова, в которой разграничение экологического и морфофизиологического прогресса направлено на преодоление невероятной путаницы во взглядах учёных, обнаруживавших при анализе самых различных эволюционных процессов, что прогресс в одном отношении оказывает регрессом в другом, и вообще неизвестно, что считать прогрессом и что регрессом. За подразделением Северцовым биолого-экологического и морфофизиологического прогресса сокрытым оказывается общий биоисторический процесс, который не сводится к экологическим и морфофизиологическим преимуществам организмов, а проявляет себя в поведении, во взаимоотношениях индивидов в психике, в заботе о потомстве, в способах приспособления и противодействия отбору, т. е. в повышении сложности и совместной организованности биологической работы.
Ещё дальше в «спасении» от путаницы путём выделения специальных форм прогресса и создания видимости классификации зашли авторы лучшего российского учебника по синтетической теории эволюции А. Яблоков и А. Юсуфов. Они в одной классификации совместили и формы Дж. Хаксли (неограниченный и ограниченный прогресс), и формы А.Н. Северцова (биолого-экологический и морфофизиологический прогресс), добавили к ним биотехнический прогресс и дали очень качественные определения и описания этих форм. И хотя эти формы перекрывают друг друга, что делает данную классификацию весьма спорной, если не обесценивает её научное значение, для учебных целей, возможно, такой подход и достаточен. Тем более, что авторы учебника сосредоточивают внимание студентов на взаимосвязи разных направлений прогресса, что, вроде бы, предполагает преодоление релятивизма, навеянного разъятием единого исторического прогресса жизни на противоречащие друг другу формы и направления (См.: Яблоков А.В., Юсусфов А.Г. Эволюционное учение – М.: Высш. школа, 2004 – 310 с., с. 225–232).
