— Я… не могу.
Она подняла плечи и прислонилась лбом к прохладному стеклу.
— Тогда мне больше нечего тебе сказать.
Джек смотрел на Лорел, совсем не похожую на ту, которую он когда-то знал. Она была настороженной, как дикое животное в клетке. Она кипела такой яростью, что, казалось, сейчас сломается, словно одно какое-то слово обрушит треснувшие стены и даст этой ярости излиться на них обоих.
Однако он должен был заставить Лорел выслушать его. Ему нужно достучаться до нее, заставить ее понять, что для Мелоди дом был здесь.
— Наверное, ты удивляешься… Это мой клуб. Мы здесь живем, с женами и семьями… И это все для Мелоди…
Никакого ответа. Он решительно продолжал:
— Поначалу это было тайной… или они думали, что это тайна. Эйдан и Колин. Они держали Мелоди в своих комнатах и тайком протаскивали еду… — Это звучало по-дурацки, словно он говорил о домашнем животном. Лучше не рассуждать об этом. Он продолжал, запинаясь и все больше ощущая, что мысли скоро начнут лезть из ушей. — Служители… и члены клуба… все эти старички… они ее обожают. Мелоди так влияет на людей, она заставляет их… это просто нереально… Если бы ты была с ней знакома…
Лорел круто обернулась.
— Но я с ней не знакома. Я не знаю свою собственную дочь! — Она наступала на него, и каждый шаг был наполнен яростью.
— Все здесь — дамы, старички и слуги — все обожают мою дочь! — Она насмешливо скривила рот. — Я так дьявольски рада за них, что меня может стошнить!
Она вновь круто повернулась и, вернувшись к окну, прижала ладони к стеклу. Джек мог представить себе это ощущение холодной гладкости, словно она прикоснулась жаркими ладонями ко льду.
Разумеется, она права. Это было до ужаса несправедливо, что самый последний слуга в «Браунсе» знал о Мелоди больше, чем ее собственная мать.
Но Джек, решительно настроенный и неуклюже выражавшийся, продолжал. Это было трудно: говорить в спину молчащей ледяной статуе, хотя в каком-то смысле так было даже легче. В конце концов, хуже подумать о нем она не могла. Он продолжал попытки. Он сделает все, что в его силах, чтобы сохранить Мелоди.
Он должен ее сохранить. Без нее он вновь погрузится во тьму и больше никогда не вернется к жизни.
— Если ты поклянешься, что останешься в Лондоне… мы сможем… разделить ее.
— То есть я сдамся и буду поступать по-твоему, ты позволишь мне урывками видеть мое дитя.
— Ну-у… — Все шло как-то наперекосяк. Нет, наверное, ему пока не стоит заговаривать о женитьбе. — Да.
— Нет, я не стану делить ее с тобой. И в Лондоне я не останусь. Я не позволю тебе распоряжаться моей жизнью. Я заберу ее и увезу так далеко, что ты никогда не увидишь краешка наших юбок!
— Но это не… Ты поступаешь не…
— Что? Неразумно? Непослушно? Не как благопристойная леди? — Она презрительно фыркнула. — Если б я была благопристойной леди, Мелоди никогда бы не родилась. Или ты не помнишь мои поцелуи на тебе и твои руки на мне?
О, это он помнил великолепно. Даже краткое напоминание вызвало прилив жаркой крови в низ живота, чистое вожделение затопило все его мысли.
— Я… — «Думай! Не о влажных белоснежных бедрах и шелковистом водопаде ее волос, разметавшихся по твоему телу!» — Я не могу… не могу тебе позволить…
Она призналась, что идти ей некуда. И он не мог позволить Мелоди так вот исчезнуть в никуда!
— Я заберу ее, Джек. Заберу ее навсегда, сразу, как смогу. — Она повернулась и стала медленно обходить комнату, держась от него на почтительном расстоянии. Он поворачивался вслед за ней, стараясь не отрывать от нее взгляда. — Если ты думаешь, что я для этого слишком слабая, или глупая, или слишком бесхребетная, тебе предстоит немалое удивление. Вспомни, какая я умница. «Лорел и ее книжки». «Лорел и ее скучная одежда, ее разумная прическа»… Я была умнее любого, кто приходил в наш дом.
«За исключением меня. Я всегда мог держаться на равных с той Лорел. А вот теперь она, пожалуй, раздавит меня. Даже в простейшей игре».
Лорел продолжала вышагивать, и он продолжал крутить головой, сопровождая ее взглядом. Так медленно, так глупо… он даже не сообразил, что она подобралась к незапертой двери, пока Лорел не метнулась к ней.
К счастью, он обладал прекрасной реакцией, несмотря на то что мысли были заняты. В мгновение ока он пригвоздил ее к закрытой двери, причем ее грудь оказалась тесно прижатой к его груди, а руки захвачены его ладонью и заведены ей за голову.
Лорел замерла на месте. Какая-то часть его мозга пыталась понять, почему она не вырывается, но остальные мысли были заняты только ощущениями: прикосновением ее упругой груди, запахом ее волос, наполнившим его ноздри, сладостью ее дыхания на губах…
Он сразу отпустил ее. Конечно, одна его рука продолжала держать дверь закрытой. А Лорел всего лишь молча попятилась от него, обратно на середину кометы. Лицо ее побелело от ярости.
Одно прикосновение, и какие две разные реакции.
Нет, ему точно не надо сейчас сообщать ей о своих матримониальных планах.
Он смотрел на нее, прикрывая свободной рукой нижнюю часть лица, и видел, как прошлое всплывает на глазах, это происходило и в его мозгу.
— Как ты мог не узнать меня? — Она судорожно глотнула. — Ты должен был узнать.
Он покачал головой:
— Было темно. Мы же не…
— Разговаривали. — Она залилась румянцем и отела глаза в сторону. — Не разговаривали, но этот ее запах. Джек мгновенно узнал его, как только прижал Лорел к себе. Этот легкий и свежий лимонный аромат, такой же манящий, как леденец.
Амариллис душилась мускусом. Это был чувственный, завлекающий запах, рассчитанный на то, чтобы довести мужчин до края.
— Ты была надушена…
— Вербеной, — пробормотала Лорел. — Это были не духи, а всего лишь мыло.
Всего лишь мыло. Почему от этого простого придания у него снова вскипела кровь?
«Потому что ты представляешь ее в своей постели, пахнущую этим мылом…»
Проснувшееся вожделение было странным и совершенно новым. Однако каждое чувство трепетало от какого-то знакомого и чудесного ощущения.
— Джек, если ты не собираешься отпускать меня, пожалуйста, уйди.
— Ты можешь уйти хоть сейчас, только согласись на мои условия.
— Пошли. К черту. Твои. Условия!
— Я вернусь. Пожалуйста, подумай о моем… предложении. Он чуть не сказал «предложении руки и сердца». Тогда дело могло не ограничиться летающими тарелками!
Когда Джек покинул комнату, не забыв запереть за собой дверь, Лорел прижала обе ладони к животу, по которому продолжала пробегать дрожь. Ее возбуждение, такое внезапное и такое полное — даже после всего прошедшего времени, — было худшим из того, что могло с ней произойти.
