в горле. Так часто бывало — высказать нельзя, а хотелось не просто сказать, хотелось кричать и устраивать истерику, как могли позволить себе другие девицы. Но Мари не могла, её такой воспитали — кроткой, скромной, называя именно эти качества истинной добродетелью. Приходилось всегда держать лицо, а чувства свои под замком, не проявляя их лишний раз.
— Почему же необходимо решать затруднения посредством меня, Лёва? Отчего ты, к примеру, не женишься на богатой и красивой?
— Дабы потом в свете судачили, будто я приживала в доме женушки? Ну нет, милая. Это — женская доля вытягивать семейство из финансовых трудностей.
Мари стало душно, хотя платье её, сшитое по последней моде из тончайшего газа оттенка айвори, было невозможно легким. И декольте открыто, как никогда. Но в глазах защищало и Мари стоило невиданных усилий, чтобы сдержать слез.
— Ты не плачь, малышка Мари. В конце концов, выйти замуж — это даже забавно. Платье, венчание, карета украшена цветами. Об этом же мечтают все юные прелестницы, этим забиты их женские головки. Я лишь зашел предупредить тебя: матушка намерена выбрать жениха за этот сезон и не в твоих интересах ей перечить.
Лео ослепительно улыбнулся, от чего Мари захотелось вцепился в напомаженные кудри, расцарапать такое утончённое лицо, но она продолжала сидеть и смотреть на него полными слез глазами. Братец развернулся на каблуках и, шлепнув Дуняшу сзади пониже талии, от чего та взвизгнула и отпрыгнула в сторону, вышел из комнаты сестры. Мари разрыдалась горько-горько.
— Полноте слезы лить, сударыня! — Подмигнула Дуняшка и подала Мари белые, тончайшей выделки перчатки. — На балу весело. Музыканты играют, напитки носят, танцы. Эх! А женихи… Так, может, и не выйдет у вашей матушки, это ж еще неизвестно. А там как святая дева Мария укажет.
Дуняша принялась укладывать кудри в прическу, закалывая прядки шпильками. Мари все рыдала, правда, не так уже безутешно, как по началу. Вдруг, и правда, все обойдется?
— А то представьте, Мария Карловна, — мечтательно прищурилась Дуняшка прямо со шпилькой во рту, — вот входите вы на бал и видите того самого кавалера. И сердечко ваше замирает и не бьется даже будто. Чудеса случаются. Вы помолитесь Богородице и положитесь на неё, она и управит.
Глава 21
Четки из лавы
Мари проснулась в слезах. Она поняла это по влажной подушке, на которой вдруг осознала себя, очнувшись от сновидения. Все-таки это был сон, хотя ей и показалось, будто все происходило наяву — так свежи еще были эмоции, испытанные ею после разговора с молодым человеком, который оказывается, являлся братом Мари. А братец-то, прямо как в жизни, усмехнулась девушка, такой же напыщенный и самовлюбленный павлин, как Лев. Немудрено, что такое приснилось, решила. Видимо, где-то в глубине души она более остро переживала материнскую нелюбовь, только вот отчего во сне речь шло о каком-то замужестве? Мари точно знала, что собиралась на бал. Помнила, как волновалась о нем, как мечтала о настоящей любви. Может быть, мысли о бале общества любителей дворянского быта и костюмах для него, которые ей только предстояло пошить, стали основой для столь странного сна? Мари не ведала, но явно помнила все свои эмоции — от предвкушения до исступления и ярости, когда брат явился к ней в комнату.
Спать расхотелось. Стало душно. Мари поднялась с постели и прошлепала босыми ногами к окну. В нем одиноко светила луна, заглядывая в маленькую квартирку в бетонном скворечнике посреди спального района. Мари приоткрыла окно, впуская порыв свежего осеннего ветра. Где-то за домами девушка услышала гул залива, работу кранов в порту. Надо же, так далеко отсюда, а слышно. Постояв немного, Мари почувствовала, что озябла и с удовольствием вернулась в постель, под теплое одеяло. Волнение, с которым она проснулась, потихоньку улеглось и Мари решила почитать письма из тридцать шестого тома архива князя Воронцова. Раз уж французского она не знает, то хотя бы те прочтет, что писаны на русском.
Больше всего посланий осталось от поэта Марина. Прямо через браузер в мобильнике Мари поискала в сети, кто это, и с удивлением узнала, что в свое время Сергей Никифорович был довольно известным в определённых кругах господином и даже сочинил для Преображенского полка, в котором служил, гимн. Письма Сергея Марина были полны искренней привязанности к друзьям — Михаилу и Дмитрию и тонкого, совершенно понятного и теперь юмора. Мари искренне хохотала, когда читала про таинственного Бижу, над которым подтрунивали и граф, и сам Марин. Несколько раз речь в письмах заходила и об Арсеньеве, о том, что тот был в очередной раз награждён. Марин рассказывал, как они проводят время, пока Воронцов служит на Кавказе, как проходят манёвры и учения полка. Для девушки это было незнакомо, а потому немного скучно. Книга убаюкивала, качала, увлекала фантазировать о былых временах, совершенно иных нравах и правилах. Незаметно для самой себя Мари снова уснула прямо с антикварным томиком в руках.
Ей опять снился сон.
Сначала девушка даже не поняла, где очутилась, но, осмотревшись, вдруг ясно поняла — она в небольшой кирхе, куда, проживая в сезон в столице, часто ходила с матерью. Она множество раз за эти три промозглых зимы бывала здесь и, кажется, знала место сие наизусть.
Мари стояла сейчас на коленях в тишине церкви и ледяные гранитные плиты на полу студии её ножки даже сквозь теплые, наспех надетые шерстяные чулки. Ей было все равно. Сердце девушки сковал страх, губы твердили слова какой-то древней молитвы, тонкие пальцы перебирали чёрные, неровные бусины четок.
Мари не слышала ни собственного голоса, ни каких-либо звуков с улицы. Так погружена была в себя, так давил её ужас. А в пустынной кирхе она была один на один с Богом. Плакать больше не было сил. Слезы высохли и только губы шептали слова молитвы. Молитвы за любимого, молитвы о спасении. Мысленно она принесла тысячу обетов и уже не знала, чем же ещё может заплатить за спасение? Только бы все изменить, все исправить. Она тогда бы никогда не поверила в то, что ей сказали, чем пригрозили. Она готова была отдать руку, голову на отсечение, чтобы вернуть все назад, но это было невозможно. Она чувствовала, знала, что пропасть разверзлась под их ногами и ни молитвы, ни обещания, ни её беззвучный, надрывный, горький плач никто не услышит. То ли судьба так жестоко пошутила с ними, то ли сами злые силы вмешались, но Мари чувствовала — все тлен.
