Натыкаюсь взглядом на своё отражение в зеркале заднего вида и охуеваю.
Наверное, мне кажется. Как и идеальное тело, лежащее рядом. Если я действительно хищник, значит, она действительно красивая. Нелепо, мать вашу.
Сонно тру лицо, пересаживаюсь за руль и выезжаю в сторону академии.
Похуй. Забыли. Скажу ей как проснётся. Если никому не пожалуется, то я оставлю её в покое.
Приезжаю к общежитию, слышу за спиной глухие стоны. Выключаю фары и выхожу из машины. Открываю заднюю дверь.
– Проваливай, Райс.
Дёргается, услышав мой голос и отползает. Кривится от боли. Вся в грязи, всё ещё влажная и в потрёпанных вещах.
– Блять, съебись уже! – не выдерживаю и отворачиваюсь, чтобы не видеть этого.
Молчит. Злость мощными потоками несётся по венам, и я всё же хватаю её за ноги, вытаскиваю Райс из тачки под её крик.
Она падает плашмя на газон, рядом с которым я остановился, и стонет.
– Если ты в этот раз придержишь свой поганый язык за зубами, я к тебе больше не подойду. Ты ведь этого хочешь.
Распахивает свои болотные глаза полные слёз, и быстро кивает.
– Заебись. Теперь вали.
Морщусь, смотря на неё в последний раз и, захлопнув заднюю дверь, ухожу к себе в комнату.
27
Руки и ноги дрожат, горло сдавило болезненным спазмом. Тело холодеет от каждого дуновения ветра. Судорожно вздохнув, вытираю слёзы с лица и поднимаюсь с земли. Обхватываю себя руками и медленно плетусь до самого дальнего корпуса.
Не совсем понимаю, как оказываюсь в душевой сидя на кафеле. Струи воды приятно стекают по телу и расслабляют. Поджимаю под себя ноги, облокотившись спиной о стену.
Интересно, в какой момент моя жизнь повернула не туда?
Наверное, я ужасный человек.
И заслужила всё это.
Долго смотрю на то, как мутная вода стекает в слив душевой. Он сказал, что я грязная шлюха.
Грудную клетку сдавливает болезненным спазмом. Всё тело горит и болит. Начинаю яростно тереть свои ноги, поднимаюсь, стаскиваю с себя всю одежду, и продолжаю натирать тело до красноты. Вспоминаю, как дважды кончила от той мерзости, что делал со мной Адам и всхлипываю.
Так не может быть… Я не могла испытывать этого…
Под грудью нестерпимо жжёт. Выхожу из душевой и заворачиваюсь в полотенце. Игнорирую зеркало, боюсь в него смотреть. Когда я дохожу до своей комнаты, входная дверь хлопает, и я вижу взволнованную Терезу. Она быстро подходит ко мне и начинает встревоженно говорить:
— Ты где была? Мы всё обыскали! Почему не брала трубку?
На меня сыплются сотни вопросов, которые я игнорирую и захожу в комнату. Скидываю с себя полотенце и под ошарашенный взгляд Терезы, натягиваю на себя футболку и нижнее бельё.
— Ты упала?.. Откуда столько синяков и ссадин?
Забираюсь под одеяло, и ложусь лицом к стене, обняв спящего Апельсина.
— Прости… — хриплю я, — я не хочу сейчас говорить…
Это всё, что я произношу, прежде чем упасть в небытие и гореть.
Гореть так сильно, что захотелось содрать с себя кожу. И бормотать, чувствуя боль во всём теле:
— Ненавижу тебя.
Кости трещали, горло ужасно саднило, когда я пыталась орать от беспомощности. И страха, когда за мной гнался Адам Готье с жёлтыми бездушными глазами и звериной ухмылкой. Он хватал меня за ноги и тянул на мрачное дно. А там уже пытался содрать с меня заживо кожу, которая ужасно горела.
Каждый вдох был для меня пыткой. Я облизала свои сухие губы, услышав чей-то голос:
— О боже, Эмили.
А после снова тьма, и горящие жёлтые глаза, преследующие меня в мрачном непроглядном лесу. Догоняющие в очередной раз, и утягивающие в пучину ада. Терзая душу и тело до нехватки воздуха в лёгких.
И вот чьи-то руки вновь вытягивают меня на свет, что-то говорят и спрашивают, но я не могу ничего ответить. У меня нет голоса. Меня будто вообще нет. И до меня доносится грубый мужской голос, который режет слух и слегка пробуждает:
— Температура под сорок! Нужно было сразу нас позвать, а не ждать у моря погоды.
Большие тёплые руки дотрагиваются до меня. Кажется, меня даже во что-то завернули. Не могу ничего разглядеть, как бы не пыталась открыть тяжёлые веки. Но отчетливо понимаю в этот момент, что ужасно хочу пить. И пытаюсь что-то даже сказать, но из меня вырывается только жалкий хрип.
— Тише, девочка. Сейчас полегчает, — женский приятный голос ласкает слух.
И после этих слов я снова проваливаюсь в глубокий и долгий кошмар, где Адам Готье зверски пытается со мной расправиться, обернувшись огромным диким зверем. Терзает моё тело, царапая и кусая. А после оборачивается в человека и злобно шепчет:
— Грязная шлюха.
Кричу во всю глотку. Хочу сказать ему, что это неправда. Что я не виновата ни в чём. Но меня он не слушает, лишь громко и заливисто смеётся. Вздрагиваю и открываю тяжёлые веки, но передо мной не Адам, а Тереза. Она трогает мою ладонь.
— Привет, — говорит и вглядывается в моё лицо.
— Привет, — просипела, почувствовав ужасную боль в горле.
Пытаюсь оглядеться, но сил нет, чтобы просто повернуть голову. Но я всё же замечаю белый потолок и больничную ширму.
— Где я?..
— В медпункте. Как ты? Во вторник утром я тебя не будила, только покормила Апельсина. Когда вернулась вечером с лекций, то обнаружила тебя в ещё более ужасном состоянии. У тебя была температура под сорок и ангина в придачу.
— Оу… А сегодня?..
— Среда, — хмыкает она. — За плюшевым засранцем я приглядываю, не переживай. Медсестра сказала, что тебе ещё два дня не меньше тут тусоваться.
— М-м-м, — перевожу взгляд на свою руку с катетером.
Ангина…
— Ладно, я навещу тебя завтра, когда ты сможешь разговаривать членораздельно, — улыбается Тереза.
И стоит ей исчезнуть за ширмой, как я снова проваливаюсь в сон, где Адам Готье придавливает меня к стволу дерева и шепчет, что ненавидит меня. Я толкаю его и бегу среди высоких сосен. Падаю и проваливаюсь в уютный бар, кажется, это Голден Гласс. Люди в масках все смотрят на меня и показывают пальцем, шепчут: «Шлюха». А я закрываю лицо руками и сажусь на пол, хочу спрятаться ото всех. Свет гаснет и остаётся только один силуэт в чёрной маске, который резко хватает меня за плечи, поднимает на ноги. А после страстно целует, обнимая меня и утягивая за собой снова на непроглядное дно.
— Как самочувствие? — фокусирую взгляд на женщине средних лет в белом халате.
Это реальность?..
— Эмили? — она прощупывает мой пульс и ставит новый раствор с капельницей.
— Нормально… — сглатываю и едва не плачу от боли в горле.
Женщина осматривает моё горло, проверяет температуру.
— Если завтра легче не станет, то оставим тебя здесь ещё на пару дней.
— А какой сегодня… день?..
— Четверг.
Она уходит. Мысли вроде более-менее проясняются, и я понимаю, что совсем потерялась во времени. Всё как в тумане. Пью воду, оставленную медсестрой, и смотрю в окно, за которым идёт дождь. Прикрываю веки.
В память врываются события прошедших недель, хороводом разрывая мою душу и заставляя сжимать руки в кулаки бессильно. Порывисто дышу. И в голове только одна мысль:
Ведь я не виновата!
Это всё он… Он!
И я больше не посмею ему издеваться надо мной! Он уже достаточно сделал, и мне терять больше нечего.
Я ненавижу его.
28
Слава богу, в пятницу мне становится лучше. Меня отпускают в комнату и рекомендуют в выходные не напрягаться. Прошу у медсестры мазь от раздражения. Слишком чешется кожа под грудью. Она покраснела в каком-то странном узоре.
Всю субботу я отдыхаю в своей кровати и наконец-то нормально питаюсь. Тереза готовит мне суп на нашей общей небольшой кухоньке и чай с брусникой.
И что самое ужасное – я потеряла телефон и фотоаппарат, кажется, на том самом озере. Приходится звонить родителям с телефона Терезы, благо помню их номера наизусть. Им я ничего не рассказываю, говорю, что телефон сломался. Про фотоаппарат молчу. Не хватало ещё, чтобы они переживали или думали, что я не могу самостоятельно жить и заботиться о себе.
