спросила она уже серьёзнее.
— Решать проблему, — выдохнул я. Потом усмехнулся, покачал головой и добавил: — Вот не сиделось мне спокойно на месте. В императоры захотелось поиграть. Теперь придётся придумывать, как заслужить доверие сразу всему людскому Роду перед Этараксийцами.
Яна едва заметно улыбнулась.
— Главой Рода быть непросто. А уж императором… Тем более всей галактики… — Она покачала головой. — Это тяжёлая судьба и ещё более тяжёлая ответственность. Простых выборов тут не бывает.
Яна права. Простых выборов больше не будет никогда.
Я поднял руку вверх и на мгновение заслонил ладонью вечернее солнце. Свет пробивался между пальцами. После этого сложил пальцы так, словно обхватил светило. Такое же далёкое, как и моё желание сделать всё правильно.
Когда я только решил, что хочу стать императором, уже тогда понимал одну вещь. Мне не нужен трон ради самого трона. Не хочу подчинять. Не хочу заставлять. Не хочу опутывать людей пустыми обещаниями. Хочу дать им понимание, что трон — это опора, а не тот, кто сидит на нём и находится где высоко вверху.
И если вдуматься, это почти невозможная мечта — сделать так, чтобы за тобой шли не по приказу, а по собственной воле. Но именно этого я и хочу.
Хочу быть императором не для того, чтобы возвыситься над всеми. А для того, чтобы в галактике однажды стало меньше крови, боли и грязи. Чтобы люди, Альвы, Этараксийцы и кто угодно ещё могли опереться не на страх, а на закон и силу, которая защищает, а не давит.
Возможно ли это? Не знаю. Но попробовать я обязан и не отступлюсь.
— Казнь такого количества людей — это очень плохо, — тихо произнесла Яна. — Да, для Этараксийцев это может выглядеть как правильное решение. Но только для них. Если о ней узнают остальные люди, ненависти станет ещё больше и они останутся совсем одни…
— Не останутся, — ответил я и опустил руку. Потом сел, подогнул одно колено и опёрся на него локтем. — Я не оставлю ни их, ни кого-либо другого совсем одних. Не позволю миру окончательно ополчиться ни против Этараксийцев, ни против людей, ни против Альвов.
Яна кивнула и отвела взгляд. Я понимаю, о чём она думает. Нас слишком мало. Сейчас у меня есть только Род. И, если очень повезёт, пара тысяч бойцов. Может, уже больше. Я всё ещё не знаю, как обстоят дела на Земле. Но даже так — это ничто на фоне целой галактики.
— Тебя, выходит, только что бросили? — чуть улыбнулась Яна.
Но улыбка у неё вышла печальной.
— Выходит, что так, — усмехнулся я. — Но да ладно, — поднялся и встал прямо. — Нет у нас времени на то, чтобы жалеть меня. Пожалеем как-нибудь потом. Сейчас надо сделать так, чтобы не случилось худшее. И я уже знаю, какие меры предприму. Но для начала…
Я огляделся по сторонам.
— Было бы неплохо найти речку и помыться, — потом хмыкнул и добавил: — Всё же мы на казнь собираемся. Нельзя приходить грязным на такое, без сомнения, «важное» мероприятие.
Глава 10
Иногда, чтобы выросло новое молодое дерево, нужно сжечь старое вместе с корнями
Речку мы нашли быстро. Мне даже не пришлось толком щеголять голым по округе. Всего-то отлетели на пару километров, пока я прикрывался одеждой. Там уже нырнул в прохладную воду, смыл с себя пот и запах недавней близости, а затем уже на берегу быстро привёл себя в порядок. Энергией высушил волосы, кожу, одежду и только после этого оделся.
Яна всё это время стояла неподалёку и смотрела на меня задумчиво. Я поймал её взгляд, поправил ворот и произнёс:
— Ну всё. Теперь можем лететь.
Она кивнула, но ничего не ответила.
До города добрались быстро.
И чем ближе мы подлетали, тем сильнее я ощущал энергию, нависшую над пространством перед ним. Она давила на воздух, на землю и на сам свет. Паника. Страх. Отчаяние. Отчуждение. Всё это смешалось в одно тяжёлое поле, которое, тем не менее не ложилось на город сверху. Догадаться, кому принадлежит эта грязная энергия, было несложно.
А затем мы увидели их.
Перед самым городом, за чётко проведённой границей пространства, стояли люди. Примерно пять тысяч. Саша решила не впускать их в город.
Мужчины и женщины. Избитые, грязные, в цепях. Многие оглядывались нервно и часто, кто-то пытался выпрямить спину и сохранить остатки достоинства, кто-то уже давно сломался и просто стоял, уставившись в землю. Лязг общих цепей, чтобы никто не сбежал по отдельности, изредка прорезал тишину, когда кто-то неловко двигал руками или ногами. Напротив них, уже на стороне города, на небольшой площади и прилегающих улицах стояли Этараксийцы. Примерно такое же количество.
И там, и там было тихо. Но тишина была разной.
У людей она пахла потом, страхом и приближающейся смертью. У Этараксийцев — нескрываемой и читаемой яростью.
Я завис в воздухе, глядя вниз, и понимая, что назад уже ничего не отмотать. Здесь и сейчас всё решится. Как для нынешнего Этараксийцев, так и для их будущего.
Пять тысяч жизней. По меркам любой войны аристократов — ничто. Пыль. На фронтах умирает куда больше. И кто-то со стороны мог бы спокойно пожать плечами и произнести, что, мол, и пусть. Этараксийцы получили своё право на месть. Их убивали, ломали, пытали, делали товаром. Значит, теперь очередь людей платить.
На первый взгляд — логично. Вот только проблема не в этих пяти тысячах. Проблема в самом шаге вперёд.
Стоит однажды превратить казнь в представление, стоит один раз дать народу вкусить удовольствие от чужой беспомощной смерти — и потом уже очень трудно остановиться. Не потому, что они все вдруг превратятся в чудовищ за один день. Нет. Всё куда хуже. Это станет привычкой. Нормой. Оправданием. Сегодня — пираты, насильники, ублюдки. Но завтра уже все те, кто просто попал под руку. Потом — все, кто напоминает врага. Потом — все, кто неудобен.
Так не возрождается народ воинов. Так рождается народ мясников.
Я смотрел на Этараксийцев и видел в их лицах не холодную решимость, а именно жажду. Сжатые кулаки. Оскаленные рты. Рога, едва заметно наливающиеся светом. Они хотят крови. Не суда. Не справедливости. Именно крови.
— Что ты собираешься делать? — тихо спросила Яна, зависнув рядом со мной чуть в стороне от обоих собравшихся групп.
Я не ответил сразу. Некоторое время просто смотрел вниз, на две застывшие массы, разделённые чертой. Затем всё же произнёс:
— Покажу им жестокую действительность и то, к чему приводят
