от нее так же, как и в нашу первую встречу, затем вздохнул, выдерживая мой пристальный взгляд, когда Трина ушла. — Я должен предупредить тебя: Трина — наименьшая из твоих проблем.
При этих словах мой желудок скрутило, внутренности свело судорогой, когда дурные предчувствия вернулись.
— Отлично, — я закатила глаза. — Скажи мне, зачем ты снова привел меня сюда?
Прежде чем он успел заговорить, откуда-то из глубины дома раздался хриплый женский голос.
— Жуан, куда ты ходил?
Я никогда раньше не слышала португальский так близко и понятия не имела, о чем там говорилось. Этот язык звучал для моих ушей богато и романтично, как песня, которую я никогда не хотела переставать слушать.
Он почесал затылок, черты его лица вытянулись, когда он придумал ответ на португальском.
— Мне нужно было забрать друга.
Боже, он был чертовски красив. Я на мгновение отшатнулась, его глаза встретились с моими, когда бархатистый язык покинул его.
— Честно предупреждаю, это моя мама, и она попытается обмануть тебя, заставив думать, что не понимает тебя, но это не так.
Отлично. Я была в стороне, единственная кто не понимал, о чем шла речь.
— Что она говорит? — потребовала я ответа.
Уголок его рта приподнялся в улыбке, наконец-то признавая свое преимущество.
— Она просто хотела знать, куда я ходил.
— Какой друг? — его мать позвала снова, ее голос звучал неумолчно.
— А теперь?
— Это то, чего ты хочешь? Пошаговый перевод? — категорично спросил он.
— Жуан, ты меня слушаешь?
Мои глаза расширились, когда голос его матери стал громче.
— Переведи.
Шон погладил себя по затылку, его глаза сузились.
— Это непрактично.
— Крутое дерьмо, — ответила я с усмешкой. — Ты привел меня сюда, ты переводишь каждое чертово слово.
Рука, лежавшая у него на шее, переместилась, чтобы почесать темную щетину на подбородке.
— Она хочет знать, слушаю ли я.
Фырканье, которое я издала, было насмешливым.
— За исключением того, что ты никого не слушаешь.
Выражение его лица потемнело как раз в тот момент, когда голос его матери перешел в трель:
— Жуан!
— И это? — мило спросила я, заработав неприязненный взгляд.
Он раздраженно вздохнул.
— Это мое настоящее имя.
Моя голова склонилась в его сторону.
— Твое настоящее имя?
— Я изменил его, когда пошел сюда в школу. Слишком сложно произносить, — он сунул руки в карманы, его рот сжался в тонкую линию. — Можем ли мы теперь перейти от построчного перевода? Я скажу тебе, что важно.
Я невольно отступила от него при этом откровении. Я могла понять изменение имени, но я не могла не учитывать комплексы, которые могут возникнуть у человека. Особенно если было ясно, что в твоей жизни есть часть, в которой нет места для новой личности, которую ты принял.
Прикусив внутреннюю сторону щеки, я обдумала предложение.
— Наверное.
Шон облизал нижнюю губу, его взгляд опустился туда, где мои руки были плотно прижаты к пупку.
— Я бы взял тебя за руку, но...
Я прищелкнула языком, сдерживая язвительность, которая хотела сказать ему не прикасаться ко мне.
— В этом нет необходимости. Обручальное кольцо, — напомнила я.
— Верно, — смех, вырвавшийся из его горла, прозвучал болезненно. — Готова?
Мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы кивнуть. Он провел нас через дверь, и перед нами открылся холл. Трина неслась вниз по лестнице, как шар для боулинга, летящий по дорожке, с аптечкой первой помощи на буксире.
— Я думаю, у Мезиньи в морозилке есть пакет со льдом, — сказала она.
— А где все остальные? — спросил Шон таким тоном, словно проверял, вертится ли вопрос у него на языке.
— Мария на вызове, Ливи прихорашивается.
Невозможно было понять, какая часть ее ответа заставила его закатить глаза — вызов или прихорашиванье.
— Давай, пойдем на кухню.
Этот писклявый голос сказал что-то еще, но на этот раз я не настаивала на переводе. Ни Шон, ни Трина не предприняли никаких усилий, чтобы ответить, их шаги были рассчитаны так, как будто они пытались продлить неизбежное.
— Кстати, что у тебя за история? — прошептала Трина, когда мы завернули за угол.
— Что значит — какова моя история?
Мои брови нахмурились, когда я украдкой взглянула на нее.
— Я имею в виду, — она переводила взгляд с Шона на меня, ее губы были сжаты, как будто она пыталась что-то понять. — Вы, ребята, помирились, верно?
Мой желудок сжался. Мое присутствие здесь не имело никакого отношения к "примирению'. Даже близко.
Когда ни один из нас не произнесл ни слова, морщины беспокойства углубились на лице Трины.
— Значит, вы работаете над вашими отношениями? Вот почему он ушел, чтобы забрать тебя, не так ли?
О Господи Иисусе. Это была не обычная рутина для девицы, попавшей в беду, поверьте мне. Я была здесь против своей воли, а не потому, что мы работали над нашими отношениями. Здесь не было ничего романтичного. Я открыла рот, чтобы возразить, но вмешался Шон, который выглядел не менее раздраженным ее предположением.
— Твоя полоса, Трина, — предупредительным тоном произнес он. — Оставайся на ней.
— Я просто говорю, — предостерегла Трина, ее глаза расширились от альтруизма, — ты никогда раньше не приводил домой девушку, и если вы не встречаетесь, то мама собирается сделать какие-то серьезные выводы.
Послание для меня громкое и ясное.
Он никогда раньше не приводил домой девушку? От этого мои брови полезли вверх, а внутри меня разгорелся огонь. Тем не менее, мои ноги продолжали работать, но не так усердно, как мой разум, когда я делала все выводы, к которым я приходила.
Находиться здесь было плохой идеей, что-то вроде стиля носить всю кожу в 90-х. Ты думал, что выглядишь круто, но потом начал потеть там, где тебе действительно не следовало. При этих словах я оттянула воротник рубашки, пытаясь обеспечить себе хоть дюйм передышки, как раз в тот момент, когда перед нами открылась кухня.
Это было длинное, просторное помещение со старинными шкафчиками, широким островом, заставленным фольгированными подносами, на которых хранились остатки еды ко Дню благодарения, и массивным кухонным столом. Я заметила женщину размером с пинту пива, стоявшую у раковины, одетую во все черное, спиной к нам, тусклый дневной свет пробивался сквозь планки жалюзи на кухонном окне.
Услышав наше присутствие, она оглянулась через плечо. Я наблюдала, как ее взгляд метался между детьми, прежде чем остановиться на мне. Немедленное удивление наполнило эти темные радужки, когда ее лицо побледнело, улыбка, которую она изначально держала, исчезла. Мама Шона выпустила из рук тарелку, которую сжимала в руках, и стакан ударился об эмалированную сталь с глухим стуком, который был достаточно громким, чтобы его услышали за соседней
