ещё обидится, начнёт активнее трясти своими прелестями, — бормочу сквозь одеяло.
— Да нечем ей трясти, — смеётся он. Легко, буднично, с той самой ухмылкой, которой раньше поддразнивал только меня.
— Два комариных укуса с крошечными сосками, вот и вся ее прелесть.
Он смеётся.
А я замираю.
Мне должно быть легче.
Он пытается шуткой разрядить ситуацию.
Сказал: если тебе так будет спокойнее — пусть будет ужин.
Но мне вдруг становится страшно.
Он назвал её Ксюшей.
Не «твоя помощница», не «девочка из клуба», не «эта Ксения».
А Ксюша.
И сказал это мягко, буднично, как будто имя давно на языке.
"Два комариных укуса".
"Крошечные соски".
Откуда он знает?
Грудь — это не то, что видно на общих фото.
Это не спортивный костюм и не байк.
Это то, что открывается только вблизи.
Моё сердце делает резкий скачок, будто я услышала взрыв.
Не звук, не удар — взрыв внутренней гармонии, которая и так последние дни держалась на тонкой проволоке. И вот — проволока порвалась.
Громко. Без шансов на склеивание.
Я резко открываю глаза, откидываю одеяло и, босая, бегу через квартиру — на звук, на запах, на голос.
Он стоит в прихожей.
Поправляет ремень, как ни в чём не бывало.
Проверяет карманы.
Делает вид, что день начинается обычно.
— О, ты чего встала? — удивляется он, услышав мои шаги.
Я не отвечаю сразу. Подхожу ближе. Смотрю прямо в глаза.
— Ты видел её грудь? — спрашиваю. Тихо. Ровно. Как хирург перед разрезом.
И в эту секунду я не знаю, что страшнее — если он скажет «да»…
Или если солжёт.
— Что? — Марк оборачивается ко мне от зеркала с преувеличенно удивлённым выражением. Глаза — широко распахнутые, брови подняты. Словно и вправду не понимает, о чём я. И главное — о ком.
Но я не отступаю. Слова уже прорвались наружу, и сдержать их невозможно.
— Ты видел её грудь, — не спрашиваю, а утверждаю.
Потому что он не опроверг.
Не замял.
Не усмехнулся, не отмахнулся. Просто замер. И ждал, что я отступлю первой.
— Да не смеши, — бурчит он, отворачиваясь обратно к зеркалу. — Она постоянно ходит в этих своих полупрозрачных рубашках, в которых всё просвечивает.
— И ты смотришь, — говорю я, почти шепча, но голос хрустит о стекло. — Ты не просто видишь. Ты смотришь.
Он резко выпрямляется. Вздыхает.
— Не начинай, — устало бросает он.
Но я уже начала. И не собираюсь останавливаться.
— Тогда научи эту суку носить нормальный лифчик.
Чтобы соски не светили всем встречным.
Потому что, прости, Марк, но твой стояк скоро начнёт мешать тебе адекватно размышлять.
— Не ори! — резко рвётся он, оборачиваясь ко мне.
— Я даже не начинала.
Просто не очень хочется однажды узнать, что ты, царь логики, случайно напоролся на её рот, потому что... ну, соски просвечивали.
Он злится. И не знает, как это прятать.
И я вижу это. Чувствую — каждой клеткой.
— Ты несёшь чушь.
Остынь. Вечером поговорим, — шипит он сквозь зубы, забрасывая кошелёк и ключи в карман.
— Заставь её нормально одеваться, Марк, — произношу ровно, но каждое слово режет. — Она всё-таки твоя помощница, а не ведущая стриптиз-бара.
Он улыбается — резко, с горечью.
— У меня не офис.
А её грудь, между прочим, помогает в решении сложных вопросов.
Мои глаза расширяются. Потом я смеюсь.
Громко, коротко, почти истерично.
— А-а-а, вот оно как, — киваю. — Тогда я тоже начну ходить без лифчика.
Посмотрим, может, моя грудь поможет мне стать мэром.
Уверена, с таким подходом — вообще недолго ждать.
— Попробуй только!
— А ты меня останови! — кричу в ответ и скрываюсь в нашей спальне, в которой еще пахнет Марком, прежде чем глухой хлопок двери разрежет воздух, словно выстрел.
Тишина становится невыносимой.
Тело дрожит не от холода, а от эмоций, которым некуда больше деться.
Спать, конечно, уже не хочется.
Тем более что впереди вечер.
Надо приготовить ужин, выдраить всю квартиру, найти сервиз без сколов, разложить салфетки — и, главное, выбрать такое платье, чтобы эта сука Ксюшенька просто подавилась своими крошечными сосками.
От злости сама не замечаю, как прижимаю руки к груди.
К своей, настоящей, тёплой, весомой.
Потом — импульс. Навожу камеру телефона.
Делаю селфи. Простое. Без лица, но с телом, в полураскрытом халате.
Откровенное — в нужной степени. Не для публики. Не для сети.
Не для всех. Только для него.
Вот тебе, Марк. Напомню, кого ты теряешь, если продолжишь делать вид, что не замечаешь, как я отдаляюсь.
Что-то внутри меня оживает.
Саша говорила — «Покажи ему свою лучшую версию. Напомни, кто ты».
И может, это как раз и есть начало — пусть и сумасшедшее.
Я открываю диалог с Марком.
Без слов, просто прикрепляю фото и нажимаю "отправить".
Телефон отбрасываю на подушку, разворачиваюсь на спину и жду.
Секунды текут, как капли в раковину.
Потом минуты.
Никакой реакции. Ни звонка. Ни ответа. Ни даже смайлика.
Меня начинает трясти.
Хватаю телефон. Открываю диалог.
И тут до меня доходит.
В диалоге — пусто.
Никаких недавних сообщений.
Даже последнее селфи, отправленное ему на прошлой неделе, исчезло.
Что за…
С подозрением выхожу из чата. Смотрю список последних сообщений. И тут…
Холод пробегает по позвоночнику.
Я отправила селфи Савелию.
Савелий.
Парень, который вчера ещё вёз меня домой, сидел за рулём и говорил, что рад помочь тренеру.
Захожу в диалог.
Синие галочки.
Он прочитал.
И… печатает.
Сердце будто вываливается из груди.
Пальцы становятся ватными. В висках — стук, как от перфоратора.
Нет. Нет, нет, нет. Только не это.
Я хватаю сообщение, удаляю его у себя.
Жму "удалить у всех".
Закрываю глаза.
В строке — «печатает...» — замирает. Исчезает.
Молчание.
Я выдыхаю.
Медленно опускаюсь обратно на подушку.
Может, он всё понял. Может, не станет поднимать эту тему. Может, забудет...
Боже. Я ведь чуть не отправила ему свои соски.
Какой... позор.
Глава 15.
— Мам, а сыр ещё есть? — Тася роется в холодильнике, прикусывая губу. Босиком, в лёгкой майке и домашних шортах, она выглядит почти как ребёнок, только очень взрослый. Тот самый парадокс, когда твоя девочка уже почти женщина, но ты всё равно видишь в ней щёчки из детства и бантики из садика.
Она вообще не особо любит готовить.
Но
