сегодня — помогает.
Реально помогает. Холодные закуски уже на большом подносе. Стол сервируется почти сам собой, как будто мы делаем это каждый день, а не в первый раз за год.
Но по ощущениям — народа сегодня будет много, и нужно готовить ещё. Гораздо больше.
— Закончился, похоже, — заглядываю в холодильник следом. — Давай закажем ещё.
Тася без споров плюхается на высокий табурет у барной стойки, закидывает стройную ногу на другую и запускает доставку на телефоне.
Её лицо светится экраном, а я замечаю, что на ней нет ни грамма косметики — и всё равно она прекрасна. Чистая, юная, острая как перец.
— Возьми ещё огурцов, сметаны, зелени… И кетчуп, кстати, тоже кончился, — диктую, наливая себе немного воды.
— А давай ещё те вкусные закуски с чипсами сделаем, которые острые?
— Давай. Только их надо сразу съедать, — улыбаюсь. — А то размякнут.
— А сырная нарезка? — продолжает она, не отрываясь от экрана.
— Не торопись. Времени ещё хватает. Всё успеем.
Она отрывается от телефона, вскидывает на меня быстрый, почти хитрый взгляд:
— И как ты вообще одна справлялась?
Я вздыхаю, опираясь на край стола.
— Во-первых, мне Анфиса помогала. А во-вторых, если опыт есть — всё можно.
Иди, разложи салфетки и свечи поставь. И с фруктами что-нибудь придумай, ладно?
— Доверяешь мне украшение, — бросает она с видом первоклассника, которому доверили нести кольца на свадьбе. Убирает телефон, встаёт.
— Ну, однажды я надеюсь прийти на ужин к тебе. Ты же планируешь порадовать нас внуками?
Тася фыркает, дерзко выгибая бровь:
— Ужас, мам. Ты же молодая. Неужели тебе всерьёз хочется стать бабушкой?
Я смеюсь — коротко, но с теплом. А потом, будто бы мимоходом, роняю:
— А что?
По крайней мере перестану творить всякую чушь и думать про Марка и его помощницу.
Мозг будет занят... другим.
На самом деле — да.
Вот даже сейчас — готовка, разговор с дочерью, хлопоты… Всё это помогает отвлечься от навязчивых образов. От мысли о том, в чём сегодня появится Ксения.
От страха, что я буду выглядеть коровой в новом платье, которое только сегодня пришло.
Я перемерила десятки, оставила три. Так и не выбрала.
Как будто это вообще что-то изменит.
Потому что рядом с Ксенией, я в любом из них всё равно буду выглядеть хуже.
— Я бы не отказалась снова понянчить малыша, — тихо говорю, почти себе.
— Так своего рожай и няньчи. Ты ещё молодая, — отзывается Тася легко, будто мы обсуждаем не внуков, а новое блюдо.
И говорит она это без малейшего напряга. Как будто быть единственной — её укоренившееся право.
Ей всегда нравилось быть центром внимания.
Единственной дочкой. Единственной вселенной.
Я никогда не слышала от неё желания иметь брата или сестру.
И вот, впервые, она допускает мысль, что может разделить центр.
Пусть и в ответ на мой намёк.
Но это что-то значит.
А где-то на подкорке начинает тихо крутиться мысль:
Если уж и будет у неё ребёнок… то у него будут восточные черты.
Тёмные глаза. Упрямый подбородок. Строгие брови.
Тася не признается. Ни за что.
Но я знаю.
Симпатия к Тагиру есть.
Даже если сейчас она называет его своим врагом номер один.
Я выхожу в гостиную и на мгновение замираю у дверного косяка.
Комната будто изменилась: несколько столов, выстроенных вдоль стен, покрыты свежими скатертями, украшены яркими фруктовыми композициями, россыпью свечей и цветами, которые Тася аккуратно расставляет по вазам.
Она напевает себе что-то под нос — знакомую мелодию из детства, но слова ускользают. Её плечи расслаблены, движения лёгкие, почти танцующие. В этот момент она напоминает мне меня — ту самую, какой я была когда-то. До всего.
За последние два дня я выжала себя до предела.
Драила квартиру до звона.
Стирала шторы, отпаривала складки, ползала с щёткой вдоль плинтусов, вычищая каждый угол.
Чистила обивку дивана, перебирала посуду.
Работала с таким остервенением, будто от порядка в доме зависит, будет ли порядок в жизни.
Словно кто-то придёт оценивать чистоту пола, а не мои морщины или испуг в глазах.
Даже мама, узнав про вечеринку, решила появиться.
И не одна.
С моим биологическим отцом.
Этот факт всё ещё отдаёт горечью на нёбе, хотя с годами я научилась его принимать, почти беззвучно.
Они были вместе в молодости, мама — юная, красивая, своевольная, он — студент старших курсов, подающий надежды. Но мама вышла замуж за другого, скрыв беременность.
Свою правду я узнала только на втором курсе.
Когда он вдруг появился в университете — новый профессор, обаятельный, харизматичный.
И начал проявлять ко мне странное внимание.
Сначала я даже подумала, что он влюблён.
Смущалась, избегала взглядов, старалась не оставаться наедине.
Пока однажды он сам не признался.
Что он — мой отец.
Это перевернуло всё.
Забавно, но именно ревность Марка к нему, к «профессору», которого он сразу невзлюбил, и послужила толчком для его симпатии.
Сначала раздражённой, потом — настойчивой, яростной.
Он почувствовал угрозу. И впервые вгляделся в меня по-настоящему.
Когда Малышев — мой тогдашний отец, который растил меня — запихнул меня в психиатрическую клинику, именно Александр вытащил меня оттуда.
Он поселил меня у себя.
Именно там тогда жила Сашка.
Та самая, что стала моей лучшей подругой.
Она была красивой, дерзкой, неудобной — и, как оказалось, невероятно преданной.
В погоне за стабильностью почти вышла за Александра.
Он был взрослым, обеспеченным, солидным.
Но в последний момент она поняла, что шалаш с Мироном ей ближе, чем мрамор с подчинением.
Они остались вместе. И сегодня Сашка, тоже появится — с тем самым Мироном, под руку, с искренней усмешкой и тихой насмешкой во взгляде.
А Александр…
Он вернулся к моей матери.
К той самой женщине, которую, несмотря на её сложный характер, любил всю жизнь.
Тихо, преданно, с какой-то почти детской верой, что всё можно исправить.
И сегодня все они соберутся здесь, в этой комнате, которую я так старательно готовила.
Звонок в дверь вырывает меня из размышлений — словно прервал внутренний монолог, который слишком затянулся.
Тася тут же поднимает голову, вскидывает брови и бежит переодеваться, как будто её подстрелили.
Она никогда не волнуется.
Точно знает, что наденет.
И главное — знает, как она выглядит в чём угодно. Даже в мешке из-под картошки она была бы ослепительной. Без единого усилия.
А я…
Я стою в домашнем халате,
