мэра вместе с ним.
Но…
Мой взгляд натыкается на сцену, которая холодом пробегает по позвоночнику.
Ксения.
Рядом с ним. Слишком рядом.
Она буквально липнет к Марку, стоя к нему под углом, чуть наклоняясь, показывая что-то на экране телефона.
Их щеки почти соприкасаются, волосы касаются его плеча.
А он…
Он не отстраняется.
Стоит, будто так и должно быть.
Будто это нормально — касаться чужой женщины, в её легком платье, с маникюром, с блеском на губах.
Более того — он смеётся.
Тот самый смех, от которого когда-то у меня замирало сердце.
Смех, который звучал в нашем доме, в нашей спальне, над утренним кофе.
Сейчас он звучит для неё.
Рядом с ней.
И вроде бы — ничего криминального.
Никаких поцелуев.
Никаких объятий.
Просто они что-то обсуждают, он смеётся, она наклоняется — всё в пределах допустимого.
Но именно это и страшно.
Пределы сдвинулись.
Вокруг — всё, как я хотела.
Гости смеются.
Кто-то угощается тарталетками, кто-то спорит о политике.
Мама, конечно же, спорит. На повышенных тонах что-то доказывает уставшему Алексу, который уже явно мечтает, чтобы его вызвали на срочное заседание.
А я…
Я стою посреди своей кухни, в своём шикарном платье, в своём доме — и чувствую себя, как будто в чужом теле.
Словно где-то произошёл сбой, и меня забыли выключить.
Всё, что было причиной устроить этот вечер — дружба, единение, вера в то, что мы можем быть ближе — растворилось.
Растворилось под пластом правды, которая проступает как грязное пятно на праздничной скатерти.
Медленно.
Непоправимо.
Марк смеётся.
И я понимаю — в этом и есть наша настоящая проблема.
То, что я давно не слышала его смеха.
Или он смеётся — просто не со мной.
Мои шутки он уже не замечает.
А его шутки для меня — стали резкими, чужими, неприемлемыми.
Он замечает мой взгляд.
И лицо его тут же каменеет.
Привычная маска — жёсткая, собранная, почти военная.
Марк всегда чувствует, когда я на грани.
И, как настоящий стратег, идёт на опережение.
Он направляется ко мне быстрым шагом.
А я…
Я успеваю нацепить милую, почти домашнюю улыбку, ту самую, от которой у гостей должно создаться впечатление, что всё в порядке, всё под контролем, никаких бурь, только лёгкий морской бриз.
— Там Артемий идёт. Думаю, надо встретить его? — мой голос звучит ровно, слишком ровно.
Это уже не предложение — тактика отвлечения.
— Согласен. Пойдём. — отвечает он коротко, и я чувствую, как между нами натягивается незримая струна. Натянутая, но пока не рвущаяся.
Мы выходим в прихожую — и встречаем Анфису, которая сияет, как будто мэр лично вручил ей орден.
А рядом с ней — Артемий.
Он несёт не только пакеты с едой, но и шикарный букет цветов, обёрнутый в чёрную матовую бумагу.
Контрастный, изысканный. Как и он сам.
— Самой красивой хозяйке в городе, — говорит он, протягивая пакеты Марку, а меня целуя в щеку и вручая шикарный букет из пионов. И где он их только достал.
Его рука легко ложится на мою талию, чуть притягивая ближе.
— Тем, ты полегче. Не на политической арене, — говорю я с улыбкой, но чувствую, как взгляд Марка прожигает мне спину.
Артемий смеётся — легко, заразительно, и продолжает вести меня в гостиную, как будто ничего не было.
— Всем здравствуйте! — звучит его голос, как театральный звонок к началу представления. — Представляться не буду — за теми, кто меня не узнал, уже едет полиция.
Смех — настоящий, громкий, раскатывается по комнате.
Гости расслабляются, напряжение уходит из воздуха, как пар из чайника.
Анфиса уже суетится на кухне, заканчивает последние приготовления.
Запахи — сливочного масла, трав, чуть чеснока — смешиваются с духами и вином.
Я приглашаю всех к столу, и на мгновение кажется, что вечер можно спасти.
Что всё под контролем.
И я замечаю:
Ксения садится не рядом с Марком.
Она выбирает место между Артемием и Саввой.
И это…
Меня успокаивает.
Немного.
Совсем чуть-чуть.
***
Ну что, заглянем в головы молодых и горячих? ))
Глава 17.
Тася была в странном волнении. Оно начиналось где-то глубоко внутри — не в сердце, а ниже, в животе, в груди, в пальцах. Казалось, даже воздух вокруг был другим — плотным, звенящим. И дело было вовсе не в Косте.
Костя давно таскался за ней. Из тех, кто раздражает своей навязчивостью, но всё равно должен быть рядом. Потому что он самый красивый в классе. А значит — должен принадлежать Тасе. Это аксиома, почти правило мира. Ведь нет никого лучше Таси. Мама так говорила. И папа. И бабушка с дедушкой не уставали повторять — «ты у нас особенная, единственная, лучшая». Так как иначе думать? Как сомневаться, если все твердят, что ты — банан. Спелый, сладкий, желанный.
Но всё это — словно задний фон, шелест листвы. Потому что всё настоящее — в другом. В Тагире Тимаргалееве.
И вот тут — странное.
Он вечно говорит что-то мерзкое. Колкое. Грязноватое. Словно специально старается сдёрнуть её с пьедестала, пнуть сапогом по хрупкой короне. Но при этом — смотрит. Так, что по спине пробегает ток. Неприятный. Будоражащий. Словно не просто раздевает взглядом, а знает — знает, какая она внутри. И ей становится не по себе. Совсем не по себе.
Потому что все парни, если и пялятся на неё, то с благоговением. С восхищением. Словно она ангел, случайно оказавшийся на их грешной переменке. И только Тагир смотрит иначе. Так, словно она уже согрешила. Более того — согрешила вместе с ним.
От этого поднимается что-то необъяснимое. Жаркое. Осторожно-запретное. Оно не просто волнует — оно заставляет думать. А как бы это было — согрешить с ним? Снова оказаться сверху, как в их последней жесткой схватке, где она, запыхавшись, держала его плечи. Чувствовать его твёрдое, влажное от пота тело, напряжённые руки, этот чёрный, колющий взгляд, пробирающий до костей. Он смотрел на неё, как на свою добычу. Но не добивался. Ждал. Выжидал.
Нет, она бы никогда не согласилась пойти с ним на свидание. Никогда. Ни за что. Ни на вечер, ни на кофе, ни на шаг. Тем более — представить, чтобы он стал первым… Нет. Нет. И ещё раз нет.
Но вот что по-настоящему страшно — она не может отказаться от игры. От его взгляда. От этого обмена остротами, где каждое слово
