почти беззвучно, говорю:
— Так, может, мне действительно туда вернуться? Может, став снова пациенткой диспансера, я снова стану для тебя привлекательнее… прочих?
Он замирает. Щурится.
В глазах — искра.
Он хочет что-то сказать. Резко. Ответить, отбросить, как всегда.
Но Саша уже рядом — мягко, но настойчиво кладёт руку ему на грудь.
— Не сейчас.
И он слушается.
Просто выходит.
Даже не застёгивая до конца рубашку.
В комнате становится тише, чем до этого.
Только пульс гудит в ушах.
Марк застывает, щурится и явно что – то хочето ответить, но Саша мешает, сдердивает его. Поэтому он просто ухордлит, на хожу застегивая рубашку.
Саша молчит, а я вспоминаю ту ночь, когда он ворвался в больницу в попытке меня спасти, но моя истерика на фоне препаратов не помогла, в итоге он взял меня прямо в темноте на лестнице, что стало причиной обвинения его в изнасиловании и последующему расставанию на целый год, пока он отбывал срок, но только в армии.
Глава 16.
После разговора с мужем, в котором взаимные уколы сдирали корочки с заживших ран, хотелось только одного — запереться. Остаться в спальне, выключить телефон, закутаться в плед, стереть с лица макияж и хотя бы ненадолго забыть, что я хозяйка этого вечера.
А ещё лучше — выйти в свою большую кухню-гостиную и всех выгнать. Абсолютно всех. Даже Сашу, хоть она и была сегодня на моей стороне. Даже её голос раздражал — слишком бодрый, слишком поддерживающий.
Как будто она не понимает, что я держусь на последнем дыхании.
Обида выворачивала желудок, будто я съела что-то тухлое. От еды воротило. От разговоров — тоже.
Только тишина и одиночество могли бы сейчас хоть немного залатать то, что снова треснуло внутри.
Но нет. Вечер продолжался.
Я стою в дверях, с натянутой улыбкой, и вижу, как мама появляется в проёме.
Вечный холодок во взгляде, оценивающий, скользящий.
На ней — строгое платье, тёмно-бордовое, с высоким воротом. На губах — безупречно ровная помада.
Всё в ней словно кричит: «Я старше, я лучше знаю, я вижу насквозь». Словно возраст прибавляет ума. Опыта, да и то, далеко не все могут им правильно воспользоваться. Свекровь моей коллеги Риммы Валеевой, которая тоже тут с мужем, до сих пор высказывает им, как они неправильно живут, как неправильно воспитывают детей, работают на неправильной работе и при этом удивляются, почему они купили квартиру на другом конце Москвы и приезжают к ней очень редко.
Марк встречает маму в прихожей — на полшага дальше, чем нужно. Он всегда был вежлив с моей матерью, но холодно вежлив. Почти театрально.
— Марк, когда ты сбреешь эту ужасную бороду? — тут же начинает мама, едва ступив в комнату. Ни приветствия, ни паузы. Только критика. Это её способ заявить о себе.
Марк даже не моргает.
— Ну что вы, Лариса Александровна, как я могу забрать у вас лишний повод меня ненавидеть? — спокойно парирует он, будто заранее приготовил эту реплику.
Улыбается он при этом — вежливо, чуть устало. Но в глазах — лёд.
Я бы рассмеялась, если бы не хотелось провалиться сквозь пол.
Пока они обмениваются уколами с дежурной вежливостью, я чувствую, как отец подходит ко мне.
Запах — старого одеколона и кожи, чуть сигаретный.
Он нежно касается моей руки — движение лёгкое, будто извиняющееся.
Обнимает. А потом склоняется к уху:
— Ты сегодня замечательно выглядишь.
В голосе — тепло, бархат.
Он всегда знал, что говорить.
Комплименты раздаёт щедро — и мне, и Саше, и даже случайной гостье, если та задержится у нас дольше получаса.
Но почему-то сейчас его слова не радуют.
Не проникают внутрь.
Я чувствую себя прозрачной.
Разодетой в красивое, но хрупкой, пустой.
Как ваза с трещинами, которую поставили в центр стола и надеются, что она выдержит ещё один ужин. Еще один день.
— Очень смешно, — фыркает мама, скрестив руки на груди. Её взгляд скользит по гостиной, словно она проверяет, не испачкали ли пол её ожидания.
Затем она слегка наклоняется ко мне, понижая голос до полу-шёпота, будто делится каким-то государственным секретом:
— Даша, твой муж — настоящий хам.
Произносит это с таким драматизмом, словно увидела его бьющим младенцев в подворотне.
А между тем Марк, никуда не торопясь, беседует с Мироном, наливая вино. Спокойный. Уверенный. Мерзавец, да, но мой.
— Мам… — выдыхаю. — После детства, наполненного… ну, скажем мягко, унижением, я просто не могла обойтись без него в дальнейшем.
Вру конечно, в браке Марк никогда бы не посмел меня унизить, это скорее вопрос к началу наших отношений и моей любви к нему вопреки всему, что мы пережили. Нормальный бы человек перевернул эту страницу и никогда бы не преблизился к человеку больше, если бы тот его так мучал, но для таких девочек с травмами отношения с абьюзерами норма. Они привыкают быть жертвами и просто не могут иначе.
Мама отстраняется, закатывает глаза.
Смотрит на меня с видом женщины, которой досталась дочь с лишними тараканами и психологом вместо паспорта.
— Ой-ой. Ну кто тебя унижал-то, господи? — театрально вздыхает. — Сейчас вообще модно всё на родителей валить. Виноваты они во всём — в травмах, шрамах, снах и сексуальных вкусах.
— Ну… это психология.
— Вот начнёт тебя Тася винить — поймёшь меня, — бросает она, будто заранее ждёт этой мести от внучки.
— Я свою вину перед ней знаю. И, в отличие от многих, не отрицаю.
Мама прищуривается. Как будто моя честность её раздражает больше, чем возможное предательство.
— Вот в чём твоя проблема, Дашенька: ты вечно чувствуешь себя виноватой. Извиняешься, оправдываешься. И в этом всём — совершенно забываешь о себе.
Я чуть улыбаюсь — уголком губ.
— Это называется обострённое чувство ответственности.
У кого-то в семье оно должно же присутствовать, правда?
Она даже не моргает.
Зато резко выпрямляется, словно я ударила её невидимо.
— А как насчёт ответственности за моё спокойствие? — голос звучит уже громче, опасно приближаясь к громкости, способной привлечь внимание гостей.
— Не поняла. — напрягаюсь. Живот сжимается.
— Как ты могла пригласить эту отвратительную тощую модель? — шипит она, резко кивая в сторону кухни, где мелькает фигура Саши. — Ты видишь, как Алекс на неё смотрит?!
Я чуть не рассмеялась.
Сдержалась.
Справедливости ради, мой отец так смотрит на всех женщин, которые не являются ему прямыми
