К двенадцати, когда в кабинете остались Роде и Штарк, туда пригласили русских агентов. С сообщением для них выступил Штарк:
— Завтра в три часа ночи «U-941S» выходит на окончательные ходовые испытания. Примерно в шесть утра она совершит пробное погружение на траверзе маяка Скрунда-два. Это примерно в сорока километрах от Либавы. К этому времени вы оба уже должны туда прибыть.
— Я договорился с Майером, вам выделят легковой автомобиль, — уточнил Роде.
— Утром, — продолжал Штарк, — вы сами доставите на маяк ту самую аппаратуру, которую необходимо будет установить на нью-йоркском небоскребе. Вы изучали ее с инженером Бэром во Фридентале. Завтра же должны будете отработать практические навыки в полевых условиях. Надеюсь, вам все понятно?
— Так точно, — отозвался Яковлев. — Маяк вроде небоскреба. Плюс подводная лодка, с которой необходимо установить контакт с помощью «радиолуча» для наведения ракеты.
— Абсолютно верно, — удовлетворенно кивнул Штарк. — Все как в реальности, кроме, разумеется, ракетного пуска. Я в это время буду находиться на подводной лодке — контролировать точность наведения «радиолуча».
…Через час, обсудив все аспекты предстоящих испытаний, Яковлев и Дубовцев покинули здание морской абверкоманды.
Иван Дубовцев
Когда мы вышли за шлагбаум на въезде в абверкоманду, я твердо решил: «Сейчас или никогда!» Именно сейчас я должен провести с Яковлевым непростой разговор с непредсказуемым финалом, от которого зависело многое. В частности — жизнь Федора, а по большому счету — дальнейшая судьба операции «Ураган». Имел ли я право на такой рискованный шаг? Трудный вопрос…
После недавней встречи со связным я перебрал с десяток вариантов его возможного спасения и выезда за пределы города — но все отверг! Немцы, зная его приметы, наверняка плотно блокировали все дороги. Да так, что мышь не проскочит! Поэтому, когда на совещании прозвучала информация по маяку, мне стало очевидно: «Вот единственный шанс спасти связника, вывести его вместе с фотопленкой в район встречи с нашей подлодкой!» Других возможностей я не видел — похоже, их и не было. Но, чтобы реализовать этот шанс, требовалось одно: склонить Яковлева на свою сторону, заставить его нам помочь. Конечно, я хорошо понимал: он матерый гитлеровский диверсант и просто так на сотрудничество с советской разведкой не пойдет. Необходимо было загнать его в угол — для чего у меня имелись достаточно сильные козыри. При этом я был готов к любой самой непредсказуемой реакции. Недаром говорят: «Крыса, загнанная в угол, опасна вдвойне…»
— Господин Яковлев! — окликнул я своего «напарника». — Нам надо серьезно поговорить!
Его словно током дернуло! Резко остановившись (он шел на шаг впереди), Яковлев повернулся ко мне и, злобно сощурившись, спросил:
— Откуда ты знаешь эту фамилию?
Я не должен был ее знать — на спецкурсах Скорцени он был известен как Розовский, позже — под немецкой фамилией Хольт.
— Я многое о тебе знаю.
— Например? — угрожающе спросил он.
— Например, обстоятельства убийства гауптштурмфюрера СС Круминьша!
Похоже, я попал в «десятку». Он заметно побледнел, но в следующую секунду взял себя в руки — усмехнувшись уголками рта, спросил с напускным равнодушием:
— Откуда ты взял, что я имею к этому отношение?
Мы продолжали стоять посередине тротуара. Несмотря на дневное время и первый день нового года, народу на улице было немного — в основном военнослужащие. Мимо промаршировала какая-то небольшая пехотная часть. Морозец был слабым, шел легкий снежок, и я предложил пройти в расположенный рядом сквер.
— В самом деле, не стоять же посередине дороги, — согласился Яковлев. — Вижу, разговор у нас будет непростой…
Когда мы сели на одну из скамеек (кроме нас, в сквере никого не было), он процедил сквозь зубы:
— Так что тебе известно насчет того убийства?
— Капитана СС убил ты. Я это видел собственными глазами!
У Яковлева были крепкие нервы — он даже позволил себе снисходительно посмеяться:
— Кто тебе поверит?! Твое слово против моего — это просто смешно!
— Почему только слово? Вот документ из полиции.
Я протянул ему свернутый вчетверо лист, который достал из нагрудного кармана. Я знал, что одними словами Яковлева не проймешь — а потому еще при первой встрече с Горячевым попросил его, чтобы Гунар Красовский у себя в полиции сфабриковал на подлинных бланках и с настоящей печатью некий документ. К счастью, Гунар его изготовил еще до своего ареста. Теперь его внимательно читал Яковлев: по мере прочтения ухмылка постепенно исчезала с его лица. Еще бы! Это был практически неотличимый от подлинного «Протокол осмотра места происшествия» — того самого подъезда, где был обнаружен труп гауптштурмфюрера. Среди прочих казенных фраз на немецком там была и такая: «…на козырьке фуражки убитого явственно отпечатался большой палец неизвестного лица. Данный отпечаток не принадлежит Круминьшу, что установлено дактилоскопической экспертизой. Следовательно, он может принадлежать вероятному убийце…» Тут же был подколот листочек поменьше — справка из архивного отдела криминальной полиции Лиепаи. В ней было сказано: «В картотеке полиции отпечатка неизвестного лица не обнаружено».
— Они бы его обнаружили, если бы имели доступ к секретным картотекам 6-го Управления, — сказал я, когда Яковлев вернул мне бумаги. — Это твой отпечаток!
Конечно, я блефовал. Но мой расчет оказался верен — по изменившемуся тону Яковлева я понял, что прочитанное произвело на него сильное впечатление.
— Что вам надо? — спросил он каким-то хриплым, враз осипшим голосом.
— Ты даже не поинтересовался, кого я представляю.
— Я знаю, кого вы представляете! — отрезал он зло. — По крайней мере, не швейцарский Красный Крест — это уж точно!
«В выдержке ему не откажешь… Даже чувство юмора не потерял», — подумал я. Вслух же сказал:
— С чего бы, Александр, ты вдруг начал мне «выкать»? Расслабься, можно и дальше на «ты» — мы же с тобой напарники.
— Слушай, ты! Иван, или как там тебя! Не рано ли торжествуешь? Вот сдам тебя в гестапо — глядишь, и зачтется — даже если на меня и «повесят» убийство того эсэсовца! Я-то, может, пойду в штрафной батальон, а вот ты, Ванюша, точно на виселицу!
— А куда в таком случае «пойдет» твой восьмимесячный сын? — спросил я тихо. — С семьями изменников гестапо не церемонятся, а я вполне могу заявить, что ты уже давно на нас работаешь. Поэтому обращаться в гестапо я тебе не советую…
Конечно, это был удар ниже пояса, но разведка вообще вещь жестокая, к тому же передо мной был гитлеровский диверсант и убийца.
Упоминанием о сыне я его, похоже, крепко «достал»: аж побелел, желваки заходили. От такого можно всего ожидать: сам видел, как он коротким взмахом руки отправил в «мир иной» рослого гауптштурмфюрера. Поэтому правую руку я опустил в карман шинели, где у меня лежал пистолет. Затем спросил:
— А все же, за что ты убил эсэсовца?
— Не твое дело! — отрезал Яковлев. — Ты что, только за этим меня и пригласил?
— Не только. Еще я хотел передать привет от твоей матушки, Анны Тимофеевны.
Вот тут, похоже, он на несколько мгновений действительно потерял над собой контроль. Его рука неуловимым движением скользнула к кобуре, висевшей на поясе поверх флотской шинели, и по его потемневшему вмиг сузившемуся взгляду я понял: еще секунда — и он будет стрелять! Но я был готов к такому повороту: выхватив из кармана компактный «браунинг», властно приказал:
— Сиди и не дергайся!
Мой взгляд тоже не сулил ничего хорошего, и Яковлев это понял. Ссутулившись, он медленно положил руки на колени. Так он сидел с полминуты, потерянно уставившись в землю прямо перед собой.
Потом тихо спросил:
— Где она?
— С твоей матерью все в порядке. Конечно, она не на курорте. Отбывает ссылку на спецпоселении — между прочим, за сына — изменника Родины! Но ты не маленький, неписаные законы разведки знаешь: поможешь нам — поможешь и матери.
— Обложили, сволочи… — произнес Яковлев обреченно. — И эти, и те… У одних сын, у других мать…
Казалось, он разговаривает сам с собой, при этом столько неподдельной горечи и отчаяния прозвучало в его словах, что во мне вдруг шевельнулось что-то вроде жалости к этому человеку…
— Так что вам от меня надо? — первым нарушил затянувшееся молчание Яковлев.
— Совсем немного, — сказал я. — Слушай и запоминай…
…Через десять минут, выйдя из сквера, мы разошлись в разные стороны. На Яковлева наш разговор произвел сильное впечатление. Он потерял свой обычный лоск и бравую выправку: опустив голову, медленной походкой побрел вдоль ограды сквера. Ничего… Пусть хорошенько все обдумает!
