словно был на семейном празднике ребенком, которого попросили прочитать стихи перед множеством взрослых, Яо задал первый вопрос. Единственный вопрос, который имел значение.
– Кто инициатор мятежа «Нового пути»?
Гуафанг молчал. По лбу и щекам мужчины стекали капли пота, губы сжались так плотно, что превратились в бледную лиловую линию. Кажется, он сопротивлялся воздействию знаков. Значит ли это, что гуйхе не так уж и силен, как врали про него легенды?
Тот словно почувствовал скепсис гвардейца. Не изменившись в лице, он знаком попросил разрешения приблизиться к связанному гуафангу. Проверил свою работу, нашел ее выполненной хорошо, после чего заговорил.
– Как твое имя? – спросил он у пленника голосом мягким и вкрадчивым, как у учителя начальных классов.
– Да Жонг, – неохотно выдавил пленник.
– Хорошее имя, – похвалил его дознаватель.
И пояснил для копьеносца:
– Ему тяжело отвечать сразу на важные вопросы. Он пытается бороться. Сперва нужно заставить его говорить о чем угодно, а потом он уже сам не сможет остановиться. Вы позволите мне?
Ван Ло кивнул. Про себя он в этот момент решил, что будет именовать гуйхе именно мастером дознания, а не призрачным художником. Так было проще принять ожившую сказку.
– Как называла тебя мать, Жонг?
– Киу.
– Осенний ветерок? Она любила тебя, верно?
– Очень. Она говорила, что я подарок небес, скрашивающий ее старость.
– Младший сын?
– Да. Она умерла, когда мне было двенадцать лет.
Гуафанг говорил просто, не проявляя эмоций, а на лице застыла гримаса абсолютного потрясения. Он не верил, что его губы выталкивают слова, которые он никогда и никому не говорил.
– Ты огорчал ее?
– Только случайно. Я очень любил мать. Боялся ее огорчать. Она часто болела.
– Хорошо. Очень хорошо, Жонг. – Голос безымянного мастера оставался таким же теплым и участливым, словно он допрашивал не матерого преступника, а разговаривал с мальчишкой-сорванцом в летнем парке. – Ты расскажешь господину Ло все, что ему следует знать?
– Расскажу.
Дознаватель вновь сделал приглашающий жест в сторону пленника. Продолжайте, мол, он готов. Сам же с поклоном вышел из палатки, оставив рядом с чернильницами артефакт покрова.
Яо активировал его, зачем-то откашлялся, скрывая легкое потрясение от понимания того, как легко была обращена в глину воля сильного человека. И смятение, которое случается у каждого достойного человека, который невольно услышал интимное, не предназначенное для чужих ушей.
– Кто инициатор мятежа «Нового пути»?
«Мать называла его осенним ветерком… – почему-то подумал в этот момент копьеносец. – Он устроил самую большую резню в современной истории империи, а в детстве боялся огорчить больную мать. Как это все может быть одним человеком?»
– Царевич Чжу Ди.
– У тебя есть доказательства?
– Да.
Гуафанг продолжал бороться с чужой волей, которая заставляла его открывать рот и произносить слова признания. Лицо кривилось, пот проступал на каждом клочке кожи, не задевая лишь чернильные иероглифы. Чудовищный диссонанс: спокойная речь и гневно-испуганное лицо.
– Какие?
– Я записывал все его приказы. Звонки, встречи, приказы.
В этом Яо не сомневался ни на минуту. Партнеры по мятежу не могли доверять друг другу, а значит, старались обеспечить себя сведениями, которые при падении одного потянут за собой другого. Сколь бы высоко ни сидели преступившие закон, мыслили они так же, как и их собратья с улицы.
– Где ты хранишь записи?
Через сорок минут Яо имел достаточно доказательств для того, чтобы самолично казнить брата императора. Просто прийти в его дом и пронзить его сердце копьем. Чего он, разумеется, делать не станет – вопросы жизни и смерти венценосной родни находятся в ведении его господина.
Куда больше гвардейца интересовала структура ячеек «Нового пути». И на это он потратил еще тридцать минут. После чего выключил покров и позвал дознавателя.
– Пусть он спит до приезда в столицу, – велел он. – Как мне потом его разбудить?
Человек показал ему небольшой цилиндр, обтянутый красным шелком, похожий на те, в которых писцы носят подушечки для печатей. Открыл его, продемонстрировав влажную губку. Без объяснений поставил на столик. И поклонился.
– Никогда не думал, что судьба сведет меня с маоши, – проговорил он. И на этот раз голос его был глух, как бывает у сдерживающих эмоции людей. – Даже не верится, что вы сейчас стоите напротив меня. Люди считают, что вы легенда, как драконы и лисы-оборотни. Встреча с вами – честь для меня.
Скрыв улыбку, которая была совершенно неуместна при разговоре двух сказочных персонажей, Яо ответил еще более глубоким поклоном.
– Это честь для меня, гуйхе.
Глава 19. Жертва
Мы оба понимали, что делали. И она, и я. Забавно, но мы не говорили об этом. Никогда, ни в самом начале, ни позже, когда ее визиты стали завершать каждый мой день. Она приходила вечером, молча садилась в кресло и ждала. Если я был занят, например, еще бродил по полю, она ничем не выдавала своего присутствия. Сидела, подтянув под себя ноги, крутила волосы на пальце, уже без той ярко выраженной чувственности, и смотрела в сторону. Чтобы не привлекать моего внимания даже взглядом.
Мы почти не разговаривали. В этом не было нужды. Однако уровень понимания между нами был таким, словно мы не с десяток дней назад познакомились, а прожили вместе лет двадцать. Когда я обращал на нее внимание, она откидывала голову и закрывала глаза. Улыбалась в предвкушении, когда моя рука касалась ее щеки. И уходила туда, где ей было хорошо.
С минуту или две я стоял с ней рядом, а для нее за это время проходили целые дни, в которых она странствовала по счастливым воспоминаниям. Потом она открывала глаза, смахивала влагу с ресниц, смущенно, по-сестрински, чмокала меня в щеку и уходила. Даже, я бы сказал, убегала, стесняясь и себя, и того, за чем приходила.
Все были уверены, что мы любовники. Даже Доминик, что его, похоже, устраивало. Альдо делал вид, что его это не касается, «садовник» разок показал мне оттопыренный кверху большой палец, а гувернантка Мария пуритански поджимала губы, видя, как Челия входит в мою комнату.
Мы никого не разубеждали. Ей было плевать, я же вплетал и это мнение в свои интересы. На самом деле все было куда проще, чем постель, и сложнее в тоже время: она получала прошлое, я – будущее. Точнее, она получала иллюзию прошлого, а я – возможность будущего. Но нас обоих это удовлетворяло, так что все шло хорошо. И слова, кстати, были совершенно ни к чему.
Мы ничего с ней не обсуждали, не строили планы побега, я ни разу не завел разговора на тему «когда я буду готов, ты должна нейтрализовать Альдо». Я знал, что это может произойти, она это понимала.
Я бы даже напрягся, если бы мы стали говорить о чем-то большем, чем сейчас. Заподозрил бы ее в попытке проникнуть в мои мысли, выяснить мои планы и степень лояльности. Пусть бы я и видел ее нить, и в ней не
