— Да котик ты слишком часто пропадаешь и не говоришь куда.
— Ну вот, теперь сказал.
— А ты возьмешь меня с собой?
— В Монте-Карло?
— Да, — капризно протянула она.
— Если будешь хорошо себя вести.
— Буду, мой котик, — произнесла женщина и поцеловала своего адвоката.
Пока Умберто раскрывал Семпронии масонские тайны ложи П-2, в другом конце виллы после акта плотской страсти Роберто распростёрся на кровати, а Лили водила кончиками ногтей по его коже. Сегодня ей хотелось от Роберто большего и иного, о чём она прозрачно намекала, всё ощутимее впиваясь ногтем в его плечо.
— Престань, — произнёс мужчина, не открывая глаз.
— Роберто, — только и произнесла Лили и тут же задумалась, что же ей говорить дальше. — Что случилось?
— Я хочу спать.
— Роберто, но мне надо совсем немного, — и поцеловав его в намеченное для пореза место, она добавила, — тебе ведь это нравилось.
— Да нравится, но не тогда, когда я хочу спать.
В последнее время он стал делиться с ней кровью куда менее охотно, чем раньше. В самом начале их любовных отношений для Роберто это было лишь игрой, и он охотно потакал Лили в её необычных просьбах дать испить собственной крови. Потом эти просьбы стали для него привычными, и он позволял резать свою кожу без лишних слов. Теперь почему-то ему эта «игра в вампира» перестала ему быть интересной. Но для Лили это не было игрой, для неё это оставалось необходимостью, без которой невозможно жить. Семпрония назвала Роберто скупцом, но для Лили подарки в виде цветов и украшений не были важны. Но сейчас, когда он престал дарить единственное, что она от него исправно ждала, Лили призадумалась.
— Что-то случилось, Роберто? — все же поинтересовалась она. — Это из-за разговора с Умберто?
— Нет, — произнёс он и тут же передумал. — Да, он напомнил мне об архиепископе, и теперь я только и думаю, что с ним делать.
— А что с ним не так?
— С его соизволения священники агитируют моих крестьян создавать профсоюз и выходить на пикеты, требовать аграрную реформу в стране.
— А что такого плохого в профсоюзе и реформе? — наивно вопросила Лили.
Роберто даже открыл глаза и слегка приподнялся, чтобы посмотреть на неё:
— Лили, ты же ничего не понимаешь в политике. Вот и не задавай глупых вопросов. — И снова лёг на подушку.
Лили погрустнела окончательно:
— Прости, если я сказала что-то не то.
— Просто ты задела за больное. Коммунисты — наши исконные враги, как бы они не рядились, пусть даже и в сутану. Они только и ждут, как бы прийти и отобрать у нас всё, что есть, разорить, пустить по миру, уничтожить и поработить. Пока они безнаказанно разгуливают в Сальвадоре, я даже спать спокойно не могу, потому что коммунизм самое главное зло для свободного мира.
Лили бы могла сказать, что целый месяц она жила при коммунистической власти в Советской Республике Бавария, и что там коммунисты ничего плохого не делали, только бестолковое и в большом количестве, но не могла. Роберто не знает, кто она такая на самом деле. Это с Семпронией можно делиться всем и без утайки, а смертному её не понять. Для Роберто она молоденькая красивая дурочка, которая ничего не смыслит в политике, а значит, и говорить с ней на равных не стоит, ведь это лишь пустая трата времени. Роберто же не знает, что в этом году ей исполнилось восемьдесят лет, что против его тридцати пяти это целая история. А Лили бы хотела рассказать Роберто, что коммунистический снайпер стрелял в неё, хоть и по ошибке, в далеком 1919 году, что та рана оказалась смертельной и из-за неё Лили теперь, наверное, бессмертна и пьет его кровь.
Но Роберто думает, что все в её жизни гладко и красиво и было так всегда. Лили бы очень хотелось уязвить его надменность и рассказать, как она пережила войну, как пришлось бросить богатый дом и бежать на край света в Аргентину и начинать жизнь заново. Но это тайна, которую нельзя открыть простому смертному.
Пока Лили предавалась грусти, в другом конце города на востоке Сан-Сальвадора монахиня Манола Мурсиа тоже не спала и размышляла о совсем иного рода проблемах. Всего пару месяцев прошло, как она покинула соседний Никарагуа. Последний год в этой стране выдался несказанно чудовищным. Пока сандинисты входили в города, вытесняя национальную гвардию, диктатор Сомоса окончательно спятил и бомбил не только провинциальные города, но и столицу, Манагуа. Это было страшное зрелище, какого Маноле еще не приходилось видеть: по руинам ходили люди, от плача матерей хотелось бессильно припасть к земле и отдать свою жизнь за жизнь ребёнка, который мог бы не погибнуть и прожить долгую жизнь, может быть куда более полезную, чем её собственная. Но Господь рассудил иначе — Маноле суждено жить до последних дней и смотреть на смерти других. И кто она такая, чтобы противиться его воле?
Сомоса убивал женщин и детей, партизан и тех, кто им даже не симпатизировал. Но таких с каждым днём становилось всё меньше. Когда видишь, как самодур и убийца истребляет всё живое вокруг, лишь бы удержать власть и наворованные деньги, быстро понимаешь, что сандинисты куда лучше его.
Когда диктатор был свергнут и бежал, Манола, наконец, поняла, что свершилось главное, чего она и миллионы никарагуанцев ждали долгие годы. Дети больше не будут голодными, бедняки не будут сидеть без работы, крестьяне смогут выращивать на своих полях культуры для собственного прокорма. Сандинисты не допустят социального неравенства, что было прежде. Они сделают всё, чтобы народ Никарагуа жил достойно и свободно. И вместе с этим Манола быстро осознала, что её миссия в этой стране закончилась, что здесь много добрых и отзывчивых людей, которые помогут нуждающимся и эта помощь не будет актом подвига через препоны вороватой диктатуры. Эта помощь будет обязанностью нового свободного государства для своих же граждан, а значит всеохватывающей.
Так Манола поняла, что должна уехать туда, где о голоде и страданиях не слышно в высоких президентских дворцах и кварталах богачей. Таких стран в Центральной и Южной Америке множество, можно было выбирать любую, только ткнув наугад пальцем в карту. Но еще два года назад Манола услышала, что в соседнем Сальвадоре происходят вещи куда страшнее, чем в Никарагуа — помимо сорокапроцентной безработицы и феодальной повинности крестьян, там убивают священников.
Власти, банкиры и латифундисты Сальвадора всегда любили церковь, но ровно до того момента как орден иезуитов не начал организовывать церковно-приходские школы для бедных и христианские профсоюзы. Когда Церковь и иезуиты занялись образованием крестьян, ремесленников, городской бедноты, когда они стали читать им Библию и обсуждать с людьми социальные вопросы, то рассказали сальвадорцам через католическую радиостанцию, что реальность нужно уметь критически осмыслять и правильно её трансформировать. Вот тогда-то четырнадцать семейств латифундистов и возненавидели Церковь. Они говорили, что иезуиты разжигают ненависть среди сальвадорцев, пропагандируют насилие, что монахи сами коммунисты и замешаны в антиправительственном заговоре. Но иезуиты всего лишь говорили о том, что несправедливо, когда двум процентам населения страны принадлежит три пятых всей обрабатываемой земли. Иезуиты не призывали к неповиновению или насилию, они просто добивались аграрной реформы, путём обучения крестьян и образования малоимущих. Иезуиты говорили людям, что отработки и издольщина, к которым их обязывают плантаторы, это анахронизм и больше нигде в мире он не встречается, что они живут при феодализме, которого не должно быть при демократии в XX веке. И тогда власти начали гонения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
