Гранады считались образцом утонченности и стиля.
Наглядным воплощением успешности эмирата являлась его столица. Гранаду описывали как богатый и красивый город со множеством мечетей, башен, мощеных улиц и мостов. В пригородных садах и на склонах гор, усеянных виноградниками, строились роскошные виллы для знати и богачей. Окрестности города представляли собой плодородные долины, где росли фруктовые и оливковые рощи, плодоносившие круглый год. Благосостояние Гранады было настолько велико, что большинство городских жителей ели дорогой пшеничный хлеб и только зимой переходили на просо.
Но культурный и экономический блеск эмирата был во многом обманчив и противоречив. Большая часть богатств сосредотачивались в руках знати, которая тратила огромные средства на развлечения и предметы роскоши, не заботясь ни о чем другом. Когда в результате войн и потери территорий ресурсов стало не хватать, власти резко увеличили налоги и начали выжимать средства из всего, что еще приносило прибыль: торговли, ремесленного производства, сельского хозяйства.
В стране разразился экономический кризис. Жителям стало не хватать буквально всего: продуктов, строительных материалов, предметов обихода, денег. Закрывались рынки, пустели целые улицы, ветшали дома, зарастали травой кладбища. К тому времени, когда кастильцы подошли к стенам Гранады, город был уже наполовину разорен местными аристократами, которые продолжали беспечно сибаритствовать на обломках государства и уничтожать друг друга в борьбе за трон. Можно сказать, что внутренние раздоры развалили государство не в меньшей степени, чем внешние враги.
Живая культура
Принято считать, что когда умирает цивилизация, живой остается только ее культура. Гранада, как и весь испано-арабский мир, в очередной раз подтвердила эту истину. Кордовский халифат и наследовавшие ему эмираты были просвещенными обществами, насквозь пронизанными интеллектуальной жизнью. В среде зажиточных и образованных мавров литература, философия, архитектура и музыка воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Поэзия была распространена настолько широко, что стихотворством увлекались повсеместно: при дворе халифа, на базарах, в городских тавернах, на дружеских вечеринках. Стихи слагались мужчинами и женщинами, богатыми и бедными, по любому поводу и без повода.
Такой же живой и увлекательной была и андалузская наука. Ее изыскания не замыкались только в теории, как часто бывало в средневековых государствах, а воплощались на практике. Изобретались часовые механизмы, медицинские и оптические инструменты, новые способы изготовления керамики и стекла. Андалузским ученым не был чужд дух экспериментаторства: кордовский изобретатель Аббас ибн Фирнас как-то прыгнул с минарета, чтобы испытать свой самодельный зонтик-парашют, а позже соорудил что-то вроде прототипа дельтаплана и устроил на нем пробный полет.
Большинство арабских правителей в Испании сочетали веротерпимость с меценатством – самая удачная комбинация для развития культуры. Кордовские халифы призывали ко двору поэтов и ученых из других стран, собирали огромные библиотеки и старались превратить свою страну в центр искусства и учености. При строительстве мечети в Кордове приглашали не только арабских, но и византийских мастеров: архитекторов, скульпторов и мозаистов. Расцвету общества способствовало изобилие живших в Испании евреев, которые становились учеными, философами, переводчиками и врачами. Многие из них занимали высокие должности при дворе в качестве послов или министров.
Больше всего андалузская культура заимствовала у Багдада и Каира. Она унаследовала от восточного ислама не только содержание и форму, но и общий дух и настроение повседневной жизни и искусства. Характерный пример – биография знаменитого певца Зириаба, который родился в Магрибе, прославился в Багдаде, но в полную силу расцвел именно в Кордове.
Прибыв в Кордовский халифат, Зириаб создал андалузскую школу музыки и изобрел новый вид лютни, добавив ей пятую струну. В еще большей степени он повлиял на эстетику придворной и бытовой жизни, внеся в нее восточную изысканность и утонченность. Этот арабский денди стал законодателем вкуса и стиля, начиная от модных стрижек и кончая сервировкой блюд. Андалусцы считали, что именно он научил испанских мусульман всем ухищрениям косметики и макияжа, а заодно привил им неодолимую страсть к гедонизму и гурманству.
Поэзия
В андалузской поэзии царила та же причудливая образность и безудержная щедрость деталей, что и в других мусульманских поэтических школах. Поэты с удовольствием изображали оттенки вечерней и утренней зари, бегущую по волнам рябь, зыбкие отражения в воде, воркование голубей или шелест ветра. Выходили целые поэтические сборники и антологии, посвященные исключительно красоте осени или весны, а описания садовых растений и цветов превратились в отдельный жанр.
Так, поэт Ибн Хани, которого называли испанским аль-Муттанаби, в привычном для арабов стиле обрушивал на читателя поток красочных метафор. Описывая морскую битву, он сравнивал подсвеченное огнем море с пожелтевшей от шафрана кожей. Ибн Кузман уподоблял атаку кавалерии морскому приливу, где шлемы всадников заменяли буруны пены. А у Ибн Хамдиса «отполированная солнцем» вода напоминала лезвие меча, и наоборот – муха, садясь на зеркальный клинок сабли, приподнимала крылья, чтобы не утонуть.
Одной из самых ярких звезд поэтической Испании был Ибн Хафаджа из Альсиры – поэт, писавший в духе французских парнасцев. Его считают самым крупным мастером васфы, жанра описаний. Он всегда с жадностью вглядывался в вещи и предметы, стараясь как можно более объемно воплотить их в словесной форме с помощью новых и незахватанных сравнений. Плававшего в бассейне черного раба Ибн Хафаджа сравнивал со зрачком посреди голубого глаза, а отражение месяца в вине – с наконечником копья, выгнувшегося от удара о кольчугу. Он мог с дотошностью естествоиспытателя описывать овода, ужалившего верблюда, или свежий ветерок, играющий с костром:
Восточный ветер с пламенем играет,
Он тормошит его и разжигает.
Бьет пламя по рукам его в ответ…
Природа то и дело вызывала у него восторженные возгласы: «Как ива гибкая меня чарует! Как аромат лугов меня волнует!» «О боже, что сильней волнует душу нам, Чем воркование голубки по утрам!» Его восхищала и излучина реки, изгибавшаяся в долине «как запястье», и необычный конь цвета «спелого граната». Тема одного из его стихотворений – просто убегающий от пса кролик, причем и хищник, и жертва в нем изображены во всех подробностях. Другая поэтическая зарисовка написана от имени неприступных гор, которые с сожалением смотрят на быстро протекающую мимо жизнь, оплакивая ее слезами своих ручьев.
Ночной ездок. По мнению знатоков, одним из лучших его произведений является описание ночной скачки, переданное от первого лица. В этой романтической балладе всадник в ярости и отчаянии несется сквозь ночь, сам не зная куда и зачем. Его окружают сполохи молний, бешеный ветер, кромешный дождь и мрак, который от напряжения чувств кажется ему «радужным». В конце концов, ночной путник теряет
