Спархий поклонился:
— Я все выполню.
— Иди, — разрешил базилевс. — Завтра тебе предстоит долгий путь.
Волчий Хвост, израненный, перевязанный так, что лишь один глаз смотрел из-под повязок, в седле, однако, держался без посторонней помощи. Глаза блестели как у молодого кота, его коня водили под узду, а с седла воевода покрикивал, воеводил. При виде князя воскликнул с удивлением:
— Не могу понять, как это Добрыня сумел столько народу напобеждать!
Владимир поморщился:
— Придержи язык, воевода. Мне сдается, что не все здесь… одолетые в честном поединке. Вон, к примеру, герой с летающим топором, который Добрыне не уступит ни в силе, ни в доблести, ни в чести. Ну, так мне кажется. Никто его не обязывал, понял?..
— А чего же он здесь?
— Его спроси, — посоветовал Владимир. — Но он сам пришел и с собой привел крепких парней, каких свет не видывал. То ли братьев, то ли всю родню, то ли собственную дружину… И тоже говорил о встрече с Добрыней.
Волчий Хвост смотрел жадными глазами на рослых богатырей, страшных обликом, величавых как львы, потирал руки с видом собственника:
— Это уже какое-то восполнение потерь…
Владимир вытер со лба кровь, покачал головой:
— Нет. Нехорошо так. Я Добрыню знаю. Поступим так, как он поступил бы…
Голос великого князя на миг пресекся, темная туча набежала на чело.
Волчий Хвост смотрел с недоумением.
— Ты говоришь так, как будто уже навек с ним попрощался!
— Еще свидимся, — ответил Владимир, но не стал уточнять, на каком свете. — Объяви всем, кто пришел как пленник Добрыни… и сражался за Киев… Именем Добрыни я освобождаю их от слова! Пусть возвращаются в свои пределы с честью.
Волчий Хвост сказал поспешно:
— Нет, сперва на княжий пир! Угостить всех, золота отсыпать без меры, наплести про их подвиги… Глядишь, какой-то дурень раскиснет от похвал и останется. Еще Забава пусть оденется этой… восточной, пройдется разок-другой через палату. Еще пара дурней клюнет. Герои — они честные, но не… гм… Эй, Макаш!.. Хотя нет, воеводствуй здесь, лучше Претич… Раскрой княжью сокровищницу, если князь доверит. А золота позволяй брать столько, сколько смогут унести. И намекни, что у нас еще десять раз по столько в тайных подвалах. Мол, будет чем платить и дальше.
Вечно хмурый Макаш сказал обеспокоенно:
— Все растащат!
Волчий Хвост посмотрел на великого князя. Лицо Владимира стало жестким, хотя голос звучал весело:
— Горе побежденным! Война должна кормить сама себя. Кто к нам пришел за шерстью — вернется стриженным! Еще и пастбища заберем. Так что золота у нас прибудет. А пленных завтра же продать рахдонитам. Неча такую орду кормить.
— А ханов?
Владимир на миг призадумался.
— Придумаем. А пока посади их в цепях… да потяжелее, на заднем дворе. Прямо на землю. И прикуй к стене. Да чтоб цепи покороче!
Волчий Хвост предложил деловито:
— Тогда со стороны конюшни? Там солнце печет как угорелое. И воды им не давать… И не кормить, понятно.
— Делай, — кивнул Владимир. — Пусть сидят. А потом придумаем, как их исказнить полютее. Чтоб другие трижды подумали, прежде чем пробовать копьем наши рубежи!
Из соседних сел и весей набежал народ, всюду стучали топоры, пахло сосновой щепой, смолой, стружками. Прямо на улицах развели костры, там в котлах варилось мясо, на огромных вертелах жарили целиком быков, хлебопеки работали и ночами, а хлеб развозили по строительным артелям.
Город спешно отстраивался. За день подняли городскую стену, взялись за дома, терема, сгоревшие оружейные, кузницы. Владимир велел щедро платить всем плотникам и столярам. По случаю победы над ворогом снял вину с беглых и виновных, те явились тут же, будто ждали под окном. Оказалось, все бились в ополчении, не раскрывая своих имен.
Скрипели телеги, в раскрытые врата города со всех сторон везли бревна. Прямо на улицах обтесывали, подгоняли, терема быстро поднимались еще краше. Владимир подумал с хмурым удовлетворением, что каменную крепость взять труднее, но зато потом, если отстраивать, вовсе за год не отстроишь. А здесь уже на третий день после последнего сражения город как умытый дождем, чистый и красочный, светло украшенный, ни следа от пожаров, кровавой бойни…
Владимир носился по городу, исхудал, глаза горели, и только на третий день, вернувшись в терем, сбросил плащ на руку набежавшего отрока, поинтересовался:
— Ну, как там наши семеро?
На крыльцо вышел Волчий Хвост, бледный, но довольный как бык.
— Сидят, — ответил он с волчьей ухмылкой. — Изжарились на солнце!.. Мухи их облепили так, что морд их подлых не видно. Смотреть любо!.. Тем более что их не семеро уже.
Они поднимались по лестнице на второй поверх, Владимир вскинулся, рука метнулась к рукояти меча, а глаза вспыхнули гневом.
— Что? Сбежал кто-то?
Волчий Хвост широко улыбнулся:
— Нет. Прибежал.
— Как это?
— Да так вот. Смотрим как-то, а там, у стены, еще один сидит. В таких же тряпках, на солнцепеке. Не прикованный вовсе!
Владимир вбежал в палату, метнулся к окну. Далеко внизу, на той стороне двора, под каменной стеной, накаленной солнцем, сидели на солнцепеке прикованные тяжелыми цепями пленные ханы. Самый крайний без цепей, но сидит в той же позе раба. Халат на нем старый, потертый, каким погнушается и самый бедный погонщик скота. Сгорбленный, скукожился под стеной, опустив голову.
— И что же он, — сказал Владимир пораженно, он как прикипел к окну, — вот так пришел и сел сам?
— Да.
— Кто он?
— Тот самый двенадцатый! Который отказался возглавить поход. Даже принять в нем участие.
Владимир несколько мгновений смотрел на сгорбленную фигуру некогда могучего хана.
— Выходит, он отказался разделить славу победы над Киевом… но явился разделить позор плена?
Волчий Хвост прорычал за спиной:
— Это он смог.
Владимир долго смотрел на пленников. Воевода замер, ожидая необычного решения князя, тот всегда удивлял, но на этот раз Владимир отвернулся от окна, буркнул:
— Явился… ну и пусть явился. Давай подумаем, что делать с печенегами. Ударили мы так, что весь этот народ завис на волоске. В нашей воле перерезать эту нить. И отныне о печенегах будут знать только по старым кощунам. Но можно и дать им снова войти в силу, наплодить народу…
Волчий Хвост удивился:
— Зачем?
— Печенегов знаем, — объяснил Владимир, — как облупленных! Чаще дружим, чем воюем. А там, за печенегами, всякая неведомая погань плодится. Печенеги между нами как стена. Пока стояло Хазарское царство, никакие степняки не смели к Киеву подступать! Но мы уничтожили его вдрызг, теперь вот…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
