Когда приблизились к перевалу, Добрыня отпустил повод, задрал голову. Из немыслимой выси донеслись странные звуки, то курлыкающие, то словно зов далеких труб. Летели журавлиные косяки, гуси, утки, всякая мелочь. Леся удивленно косилась на витязя, который вдруг потемнел лицом, заскрежетал зубами. У него был такой вид, словно заболело сердце от недостижимости того птичьего мира.
На самом перевале Добрыня натянул повод. Земля под конскими копытами чернее, чем рядом, видны головешки. На каменной стене закопченный след. Чуть дальше — белые человеческие кости. Некоторые перерублены, на других глубокие зарубки.
— Что же здесь было?.. — прошептала Леся.
Глаза ее округлились. Добрыня поморщился. Дура, здесь то же самое, что и везде. Мир усеян человеческими костями. Хотя здесь тихо, даже птицы щебечут непотревоженно. Прямо по камню сверху пробежала белка, сердито зацокала сверху, кинула не то сосновой шишкой, не то камешком.
— Сердитая какая, — прошептала Леся.
— Жди здесь, — произнес Добрыня вполголоса. — Что-то мне здесь не нравится.
С коня соскочил как легкая лень, неслышно скользнул вдоль стены, даже птичий щебет не оборвался, словно не огромный человек прошел, а крохотный муравьишко пробежал.
Боги, и это он умеет, подумала Леся тоскливо. Ничем его не удивишь. Наверняка и любую птицу подшибет из ее лука, если захочет взять в руки…
Дорога с перевала пошла не круто, но сразу же расширилась, каменная стена отступила, с обеих сторон деревья настолько кряжистые и густые, словно он не на горном перевале, а в родном лесу.
И все же он скользил между деревьями настороженно, вслушиваясь и всматриваясь во все тени, блики. Солнечные лучи уже пронизывают кроны, ветер шевелит ветки, по земле танцующе двигаются ажурные тени. Все признаки, способные обмануть даже бывалого охотника, говорят, что все мирно, никто не затаился за деревьями, за валежинами, за вывороченными пнями. Никто за ним не следит, не целится из лука… Но он давно прошел охотничество, после чего не раз висел, раненный, над пропастью, падал с крыш, срывался в бездны, прыгал с бортов корабля, перепрыгивал с башни на башню… За эти годы выработалось еще и особое чутье на опасность, которого нет у охотника, но есть… у дичи.
Ноги несли вперед все медленнее. В голове промелькнула предостерегающая мысль: а почему вспомнил о том, как падал, срывался, катился, прыгал? Не потому ли…
Он остановился, однако земля под ногами уже подалась вниз. Затрещало, деревья справа и слева метнулись вверх… Желудок подпрыгнул, закупорил горло. Свет остался вверху, а он падал в каменную яму, сбоку толкнуло, оцарапало руку. Он чувствовал, что уже скользит по наклонной стене, но падение не замедляется…
Не это ли, мелькнуло в голове, то самое? Которое страшное и унизительное? Умереть в земляной яме от голода и жажды?
Снизу ударило сильно и жестко. Ему показалось, что переломаны все кости. Свет померк, на какое-то время рухнул в беспамятство, а очнулся, когда сильные руки схватили за плечи. Его били, тащили, выворачивали руки. Почти сразу зажглись незримые светильники. Свет, болезненно яркий, ударил по глазам с силой бронированного кулака.
Чужие руки перестали сжимать плечи. Он ошеломленно огляделся. Руки скованы массивной цепью, на ногах цепи такие же толстые, ими бы только корабли крепить к береговым столбам в Царьграде. Под ногами рыхлая земля, но чувствуется близость каменных плит.
В голове тяжелый гул, будто медленно вращались массивные жернова. Смутно чувствовал, что куда-то тащили, пинали, мелькали человеческие лица, звериные хари, слышался сильный затхлый запах прелого дерева…
Тяжелые цепи громыхали при каждом шаге. Каменные плиты наконец выступили из-под слоя земли, отзывались сухим треском, под ногами проскакивали крохотные злые искорки. Вдоль стен неподвижные люди с оружием, почти неотличимые от таких же серых стен. Почему-то все вдвое короче нормального мужчины, а ему так и вовсе макушкой разве что до пряжки пояса, но массивные, широкие, кряжистые как пни…
Впереди раскрылось пространство, свет падал на высокий трон. Перед троном на столике из чистого золота блестит широкий кубок, тоже из золота, украшенный красными камешками. Свет подсвечивал сзади, Добрыня не сумел различить лицо сидящего на троне. В голове все еще шум, грохот, мысли путаются. Он пытался вспомнить, как провалился в странную яму, затем удар, цепи, эти странные низкорослые… а, так это те подземные рудокопы, что выходят наверх только по ночам, а днем… ну разве что в очень дождливую погоду, когда даже лесные звери прячутся в норах! А это… это их владыка?
— Я полагал, — сказал он мрачно, — что подземными рудокопами правит женщина.
Человек на троне пошевелился, свет наконец упал на его широкое мясистое лицо. В плечах почти не уступал Добрыне, руки толстые, как и ноги, только туловище слишком короткое.
Голос от трона прозвучал холодный, как гора на ледяном ветру:
— Она правит только Медной Горой. А я правлю всеми горами. И всем, что живет в горах или под ними. Ты вторгся…
— Я провалился, — бросил Добрыня. — И думаю, что эта яма была не случайной. Если бы только для вылазок наверх, запрятали бы лучше.
Повелитель горных рудокопов бросил так же холодно:
— Ты не о том говоришь. Ты должен упасть на колени и просить пощады, жалкая тварь! Ты в полной моей власти!
Добрыня повел плечами. Цепи загремели, из стражников кто-то злорадно хихикнул.
— Я в своей власти, — ответил он спокойно, уверенно, даже сам удивился той уверенности, что звучала в его голосе. — Ты даже не представляешь, существо, насколько я сам хозяин!
Горные рудокопы застыли под стенами. Добрыня чувствовал напряжение, тайну, в голове начало проясняться.
— Ты, жалкая тварь, в моей полной власти, — сказал повелитель ровно. — В абсолютной власти. Я могу тебя казнить. Могу с живого содрать кожу. Могу бросить диким зверям. Могу помиловать… Твоя жизнь в моих руках, а сам ты — ничто. Ты бессилен что-то изменить…
Вельможи кланялись, ловили каждое слово властелина. Добрыня выпрямился, превозмогая тяжесть цепей:
— Я человек, а не тварь.
— Ты тварь, ты пыль, которую я стряхиваю одним движением… И вот сейчас я принимаю решение, которое могу принять только я, абсолютный властелин… А ты повлиять не сможешь.
Он почти улыбнулся, видя бессильную ярость на лице этого существа, именуемого человеком. Этот человек, не самый слабый из людей, побагровел, напрягся, пытаясь разорвать цепи. Но подземные кузнецы сковали их не только тяжелыми, но и неразрушимыми.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
