юность Альфреда: годы, когда пытливый мальчик присматривался с пристальным вниманием к людям и их деяниям, предаваясь первым честолюбивым мечтаниям и размышляя о путях их реализации.
О внутренней жизни будущего короля, о том, что занимало его разум и сердце, нам известно меньше, хотя Ассер и написал: «…с младенчества он более желал мудрости, чем чего бы то ни было другого». Жизненные впечатления, наложившись на особенности темперамента, сделали Альфреда не по годам взрослым и пробудили в нем чувство ответственности. Ребенку, воспитанному в духе христианской догмы, видевшему Рим и королевский двор западных франков и слышавшему о былом величии империи, ученость и благочестие, безусловно, представлялись высшими из благ. Перед мальчишеским взором мог вставать — как виденье будущих взрослых лет — возвышенный образ христианского государства, в котором царит порядок, где подданные довольны жизнью и богобоязненны, а король и аристократия используют знания во благо всего общества.
Проблески живого человеческого чувства искупают многословие и путанность описаний Ассера, когда он повествует о не по годам глубокой и искренней набожности своего героя, о том, как ревностно и щедро он раздавал милостыню, как молился, простершись перед гробницами святых, как Господь ниспослал ему недуг, именуемый «ficus», в ответ на его просьбу ниспослать на него немощь, которая будет сдерживать его, но при этом не будет заметна внешне и не сделает его беспомощным. Исступленные молитвы помогали юному Альфреду в переломные моменты жизни, что совершенно естественно для мальчика, чьи эмоции находили выход в религии.
Подобные психологические феномены не являются прерогативой строго определенной эпохи или религиозной конфессии. Последователь Уэсли, оплакивавший свои грехи ночью в темном саду, и юный Франциск Ассизский, облачившийся в нищенские лохмотья из любви к ближнему, были людьми того же сорта, что и юный Альфред, поднимавшийся с криком петуха, чтобы излить жар своей пылкой души перед Господом и святыми. Истово верующий, впечатлительный, ищущий мудрости, он, должно быть, старался избегать всех грубых проявлений реальности; ему причиняли боль скандалы и ссоры членов императорской династии, заносчивость и корыстолюбие папства, безудержная жестокость язычников норманнов. Он искал цивилизованности и культуры, а видел лишь постепенное торжество варварства, он мечтал об уединении и созерцании, а вынужден был прибегать к насилию.
Из всех биографов Альфреда сэр Джон Спелман, ставший свидетелем гражданской войны в Англии и видевший, как трудно жилось «книжным червям» в эти неспокойные дни, лучше других понимал страдания мальчика, мечтавшего гораздо больше о книгах, чем о землях, сокровищах и власти.
И как точно подметил Спелман: «…Тот, кто избрал Альфреда для трудов, о которых тот едва ли думал, дал ему возможность учиться в школе, не столь привлекательной на первый взгляд, но куда лучше подготовившей его к предназначенному ему. Этой школой стали странствия и превратности судьбы».
Глава IV
АЛЬФРЕД СЕКУНДАРИЙ (866–871 годы)
С того момента, как Этельред наследовал трон, на плечи Альфреда лег в полной мере весь груз государственных обязанностей. Хотя ему не было доверено править самостоятельно в качестве ставленника верховного короля и он по-прежнему подписывал грамоты просто как сын «короля» (filius regis), он стал первым советником своего брата, и Ассер именует его «секундарий» (secundarius). Носитель этого титула (который, возможно, присваивался ближайшему наследнику уэссекцкого короля), очевидно, обладал официальными полномочиями как наместник.
Говорится, что Альфред любил Этельреда больше других своих братьев. Не исключено, что общие воспоминания детства и ранние смерти Этельбальда и Этельберта сблизили двух последних оставшихся в живых сыновей Этельвульфа. Вдвоем они проводили в иной мир мать, отца и двух братьев-королей. И теперь вместе смотрели в лицо величайшей из опасностей, грозивших когда-либо Англии на людской памяти.
В 866 году, когда Этельред «принял власть» в западносаксонском королевстве, «огромное войско [micel here] пришло в землю англов, перезимовало в Восточной Англии и обзавелось там лошадьми, и восточные англы заключили с ними мир». Так гласит запись в Англосаксонской хронике, примечательная своей краткостью: первый зловещий знак, первое предвестье военной бури, готовой разразиться над обреченной страной. То были уже не случайный набег на побережье, не плавание за добычей вверх по реке или грабительский налет из какого-нибудь островного убежища. Это были начало систематического и продуманного натиска с целью завоевания и заселения самого крупного из Британских островов. Стада коней, гулявшие на склонах зеленых холмов Восточной Англии, представляли собой легкую добычу. Викинги оставили свои корабли и превратились в своего рода «конную пехоту»: сражались они пешими, но экспедиции за фуражом совершали верхом, прочесывая все окрестности, как подметил один старинный автор, не хуже «драгун» — конных пехотинцев, участвовавших во французско-германских войнах XVII века. Жители Восточной Англии, как ранее и кентцы, смирились с неизбежностью и заключили весьма ненадежный мирный договор с незваными гостями.
Викинги, жаждавшие дальнейших грабежей и завоеваний, обратили свои взоры на другие земли. Они переправились через Хамбер в Дейру и захватили Йорк (древний римский город Эборак). В Нортумбрии в это время разгорелась междоусобица: узурпатор Элле оспаривал право на корону у законного правителя Осберта. Перед лицом общей опасности соперники объединились, но было уже поздно. Они собрали «большой фюрд» (mycelfyrd) и пошли отвоевывать Йорк; захватчики заняли оборонительную позицию за осыпающимися стенами. Нортумбрийцы ворвались в город 21 марта 867 года, но понесли огромные потери в жестокой рукопашной схватке и отступили. Элле и Осберт погибли, а те немногие, кто остался в живых из их войска, заключили мир с данами.
Вторжение данов в Англию (865–872)
Легенды, сложившиеся вокруг нортумбрийского эпизода и других военных кампаний в Восточной Англии, свидетельствуют о том, что народное сознание воспринимало эти события как нечто крайне значимое. Абстрактные политические мотивировки не могли служить удовлетворительным объяснением разразившейся катастрофы. Любовь, ненависть и месть — древнейшие из страстей — были призваны на помощь, чтобы рассказать о несчастьях, обрушившихся на Англию: история завоевания Нортумбрии вошла как составная часть в сагу о мифическом Рагнаре Кожаные Штаны и его сыновьях. В XII веке в реалиях эпохи викингов стали черпать свои сюжеты авторы рыцарских романов, и в Англии рассказывали историю о том, как один из соперничающих королей (Осберт — согласно одной версии и Элле — согласно другой) обманул прекрасную нортумбрийскую деву, как ее родичи подняли бунт, а ее оскорбленный муж обратился за подмогой к данам. Другая легенда повествует о том, что Элле бросил прославленного викинга Рагнара Кожаные Штаны в яму, полную змей, и что поход в Нортумбрию был делом рук сыновей Рагнара — Ингвара и Уббы, — которые хотели отомстить за убийство отца. Они захватили
