Говорил он просто, душевно и умело доносил до народа слово правды, слово колхозного вожака.
- Не бывать нам рабами фашистов. Будем бороться, но нужно действовать разумно, ловко. Я думаю, необходимо немедленно установить связь с партизанами, - закончил Спаи свою краткую речь.
- Правильно, правильно! Связь с партизанами! - кричали из зала.
Колхозники обстоятельно обсудили создавшееся положение.
- Немедленно сжечь деревню и всем - в лес, - предложил кто-то.
- А дети, женщины? Не годится!
- Не предпринимать ничего, ждать, что будет дальше!
- Ну и жди, пока на шее веревку не затянут.
На трибуну сквозь толпу протискивался маленький старик.
- Тихо, тихо, пусть Григорий Александрович скажет!
Бухгалтер снял очки, подышал на них, снова надел и сказал негромко:
- У меня, граждане, есть предложение. Во-первых: этим самым бургомистром надо утвердить своего председателя. Иначе могут прислать какого-нибудь подлеца, будет хуже. Второе - все неспрятанные продукты закопать. Оставить на харчишки, не более. Потом связаться с партизанами, передать им под расписку колхозный скот. И правильно сказал председатель: "Хитрить с немцем". Это поручим ему, он мужик с головой. Так ли я говорю?
Собрание приняло предложение бухгалтера, и только вопрос: "Как связаться с партизанами?" - вызвал много шума.
- А где они? Кто знает?
- Вчера под Бахчисараем кто-то машину подшиб!
- А недавно в Шурах в школе фашистов до чертовой матери побили.
- Это Македонский!
- А где же его искать, Македонского?
Толком никто не знал, где партизаны, где Македонский. Тогда старичок-бухгалтер опять поднялся на трибуну.
- Товарищи, я Македонского лично знаю. Мы с ним по конторской части встречались. Он у меня на бухгалтерских курсах учился.
- Ну и что с того?
- Если вы мне доверите, я поищу его.
- Доверяем, доверяем!
Поздно закончилось собрание. Проходило оно под гул севастопольского боя, в тылу вражеской армии, осадившей город. Девушки до первых петухов сидели в клубе, тихо пели песни и вспоминали своих любимых, ушедших на защиту Севастополя.
Фельдфебель Ферстер вскоре опять посетил деревню. На этот раз с ним было более десяти солдат из полевой жандармерии и несколько полицаев.
Войдя в дом, немец по-хозяйски уселся за стол и указал места своим солдатам.
Подали закуску, вино, холодную баранину. Спаи достал свежие яблоки.
- Гут... молодец, председатель! - потирая руки, смеялся фельдфебель, внимательно следя, однако, за лицом Спаи. Председатель был спокоен и исполнителен.
Долго ели фашисты. Фельдфебель старательно наливал вино в кружку, поднимая, говорил: "За здоровье" - и залпом опрокидывал. Спаи ждал.
- Севастополь капут... Солдат много... кушать много... Немецкий командований частный собственность никс... брать не желает. Колхоз Лаки богатый... миллионер... Много общественный фонд? - спросил, наконец, фельдфебель.
- Было много, но все эвакуировали, часть отдали Советской Армии. Так что, господин офицер, ничего нет.
- Как нет? - фельдфебель изменился в лице. - Нам известно... Шестьсот барашка, сто коров, шнапс, фрукта, дюбек... Есть, да? - уже выкрикнул он.
- Было, больше было... Сейчас нет. Все вывезли, - так же спокойно отвечал Спаи.
Гитлеровец встал, подошел к нему. Они долго смотрели друг другу в глаза. Солдаты перестали жевать.
- Ты - коммунист... партизан... тебя - фьют!
Фельдфебель повернулся к солдатам и сказал что-то по-немецки. Солдаты бросились к оружию, выстроились и торопливо покинули дом. Один с автоматом встал у двери.
Спаи смотрел на фельдфебеля и в душе торжествовал: "Шиш вам, один навоз найдете, ищите!"
За последние дни скот перегнали в лес, картошку спрятали, вино закопали.
Солдаты возвращались попарно и докладывали фельдфебелю одно и то же:
- Никс, никс... пусто.
Фельдфебель ходил из угла в угол, все чаще поглядывая на молчащего председателя.
- Слушай! Партизан!
- Я не партизан. Сам их не люблю, господин фельдфебель от жандармерии. Я мирный человек.
- Не знать!.. Ты есть самый настоящий большевик... комиссар! - сунув кулак в лицо Спаи, гитлеровец разжал два пальца.
- Два суток, два день, два вечер - двадцать пять коров, двести барашка, сто декалитров шнапс приготовить, - а нет! - фельдфебель ловким движением изобразил петлю, указывая вверх.
- Нет у нас ничего, нет!
- Молчать! - фашист ударил Спаи по лицу.
Когда гитлеровцы уехали, Спаи оделся и пошел к домику Григория Александровича: "Может, вернулся старик?"
Старая лесная дорога. По обочинам мелкий кустарник. Оттепель. На желто-буром снегу - ни единого следа. Тихо. Журчит талая вода.
Оглядываясь по сторонам, устало плетется путник. Маленький, сгорбленный, с палочкой в руках, он едва передвигает ноги.
Часовой, притаившись в густых зарослях, внимательно следит за ним, еще не решаясь остановить этого странного, неожиданно появившегося в глухом лесу прохожего.
Дорогу перерезает тропа. Свежие следы. Старик нагнулся, стал присматриваться.
- Стой! Руки вверх! Руки вверх, папаша! - парень в стеганке поднял автомат.
- Убери-ка свою штуку. Скажи лучше, сынок, ты партизан?! - радостно, с надеждой спросил старик и попросил немедленно отвести его к командиру.
В Бахчисарайском отряде слушали сводку Информбюро, когда привели задержанного.
Старик подошел к партизанам, собравшимся у штабной землянки.
- Здравствуйте, товарищи партизаны!
- Здравствуйте, папаша, здравствуйте!
Из землянки вышел Македонский.
- Кто там пришел? Постой, постой... Неужели?! Григорий Александрович! - Македонский бросился к старику. - Вы ли это? Какими судьбами к нам?
- Я, я... Видишь, я, - сквозь слезы проговорил колхозный посланец, обнимая Македонского.
В теплой землянке Македонский принялся угощать ужином своего учителя. Несмотря на голод, старик не ел, любовно глядя на смуглое, дышащее здоровьем лицо командира.
- Ешьте, Григорий Александрович, ешьте! - упрашивал Михаил Андреевич.
- Говорил тебе я, Миша, помнишь, в Бахчисарае, на курсах? Когда же это было? Да в 1928 году: "Не выйдет из тебя настоящего бухгалтера!" Помнишь?
- Ничего. Ведь работал больше десяти лет. Правда, каждый год говорил себе: "Это последний год". Не любил я бумажки, бухгалтерия в печенках сидела, - оправдывался Македонский.
- Работать ты работал, да. Но настоящего порядка в бумагах не было. Помнишь, в 1939 году я от района проверку тебе делал? Здорово я ругал тогда, скажи, не обижаешься?
- Ругали правильно, за что же обижаться. Но это дело прошлое. А вот неожиданность - встретить вас здесь, в лесу. Вы же, помню, боялись даже по Бахчисараю вечером ходить, все просили: "Проводите".
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
