Краем глаза она видела, что Лео в футболке и джинсах. Энджел тайком взглянула на него. Наверное, он допоздна работал в кабинете после того, как приехал домой. Она заметила круги усталости у него под глазами и забеспокоилась. Но потом что-то еще привлекло ее взгляд. Она помимо воли придвинулась ближе, прижимая бутылку к груди.
– Ореховое масло и джем?
Лео кивнул и дожевал бутерброд. Должно быть, Энджел выглядела удивленной, потому что он вытер рот салфеткой и спросил:
– А что?
Энджел покачала головой и подошла к табуретке напротив Лео, бессознательно прислонившись к ней.
– Я просто… я не ожидала… – запинаясь, забормотала она, чувствуя себя полной дурой. Но было что-то настолько обезоруживающее в этом Лео, который сейчас сидел перед ней, что сердце ее перевернулось. Не сознавая, что делает, она села на табурет напротив.
– Хочешь? – предложил он, дернув уголком рта.
Энджел покачала головой, слегка ошеломленная. Лео стал накрывать банки крышками.
– Моя бабушка приучила меня к этому. Она говорила, что ореховое масло и джем – единственное, что делает жизнь в Штатах сносной. По ночам мы, бывало, прокрадывались на кухню, она делала бутерброды и рассказывала мне о Греции.
Энджел почувствовала странную тянущую боль в груди.
– Судя по всему, она была чудесной женщиной.
– Да. И сильной. Она родила своего младшего сына, когда они были на корабле, на пути из Греции. Оба чуть не умерли.
Энджел не знала, что сказать. Боль усилилась. Она начала неуверенно:
– Я тоже была близка со своей бабушкой. Но она не жила с нами. Они с отцом не ладили, и она только навещала нас время от времени. Но когда Делфи и Дэмия подросли, мы ездили к ней так часто, как только могли. Она рассказывала нам все о растениях, травах, учила готовить традиционные греческие блюда – все то, чем Ирини, моя мачеха, не интересовалась.
Лео нахмурился:
– Дэмия?
– Дэмия была нашей сестрой. Близнец Делфи. – Знакомая боль пронзила Энджел.
– Была?
Она кивнула:
– Дэмия погибла, когда ей было пятнадцать, в автомобильной аварии, на одной из дорог, спускающихся к Афинам с гор. – Энджел поморщилась. – Она была немного необузданной, переживала период бунтарства. И меня не было здесь, чтобы… – Энджел смолкла. Зачем она рассказывает все это? Едва ли Лео будет интересна история ее жизни. Тем не менее он спросил:
– А почему тебя не было?
Энджел бросила на него быстрый взгляд. Он казался искренне заинтересованным, и было почему-то очень легко вот так с ним разговаривать. Она решила довериться этому чувству.
– Отец отправил меня в пансион на западе Ирландии, где я прожила с двенадцати лет до окончания школы, чтобы могла познакомиться с ирландской половиной своего наследия и видеться с матерью. – Энджел, разумеется, промолчала о том, что отцу в первую очередь хотелось убрать ее с глаз долой. Она на секунду опустила взгляд, ковыряя этикетку на бутылке. – Тяжелее всего было оставить девочек и бабушку. Она умерла в мой первый семестр там. Было слишком далеко, чтобы приехать домой на похороны.
Энджел снова подняла глаза и прогнала прочь эмоции, грозившие нахлынуть на нее, когда вспомнила, как ей не разрешили приехать и на похороны Дэмии.
Лео помолчал, потом тихо поинтересовался:
– А почему твоя мать ушла?
Энджел тут же ощетинилась. Она ни с кем не говорила о матери. Даже с Делфи. Она испытывала так много противоречивых эмоций, но Лео не был назойливым. Не выспрашивал. Они просто вели странную ночную беседу. Поэтому, сделав глубокий вдох, Энджел ответила ему:
– Она ушла, когда мне было два года. Она была красавицей моделью из Дублина, и, думаю, жизнь с греком, семья, правила – все это оказалось не по ней.
– А разве она не взяла тебя с собой?
Энджел покачала головой:
– Нет. Полагаю, маленький ребенок, необходимость заботиться о нем – это было тоже не для нее. Она уехала домой и вернулась к своей гламурной жизни. Я видела ее пару раз, когда была в школе в Ирландии… но и только.
Это звучало так жалостливо теперь. Собственная мать сочла ее недостойной того, чтобы жить с ней.
Лео, похоже неудовлетворенный этим, поинтересовался:
– А что это была за школа?
У Энджел возникло такое чувство, будто земля качнулась под ногами. Она чуть заметно улыбнулась:
– Она в Коннемаре, одном из самых красивых уголков Ирландии, но очень удаленная. Это старое аббатство, и оно грозно вырисовывается на вершине холма, как какой-нибудь жуткий готический замок. Когда я впервые приехала туда в сентябре, было дождливо и серо, и как будто… – Энджел невольно поежилась.
– В миллионе миль от дома?
Энджел кивнула, удивленная, что Лео, похоже, понял.
– Да.
Повисло молчание, и Энджел сделалось неловко.
Она только что рассказала Лео больше, чем когда-нибудь кому-нибудь в своей жизни. Когда он встал, чтобы убрать джем и ореховое масло, она почувствовала, что тоже хочет его кое о чем спросить. О том, что отец упомянул в ту злополучную ночь, когда она нашла его с завещанием. Боясь спросить, но осмелев после того, чем сама только что поделилась с ним, она все же решилась:
– А что случилось с твоей матерью?
Лео резко остановился, уперев руки в бока. Температура в комнате опустилась на несколько градусов. Но Энджел была решительно настроена не дать себя запугать. Она лишь спрашивает то же, что он спросил у нее.
– Почему ты интересуешься? – резко спросил он. Энджел сглотнула. Она не могла лгать.
– Это правда, что она покончила с собой?
– И откуда у тебя подобные сведения? Энджел должна была сказать, хотя и понимала, что это навсегда погубит ее.
– Завещание.
Его тело напряглось. Глаза почернели. Никакого золота. Он казался отстраненным и как будто перестал осознавать присутствие Энджел.
– Завещание. Ну конечно. Как я мог забыть? Да, полагаю, самоубийство моей матери там упоминается – без отвратительных подробностей, разумеется.
Энджел хотелось протянуть руку и попросить Лео остановиться. Он смотрел на нее, но не замечал.
– Я видел ее. Все тогда подумали, что я не видел, но я видел. Она висела на разорванной простыне, привязанной к одной из балясин на верху лестницы.
Ужас и печаль наполнили сердце Энджел. Но она интуитивно промолчала.
– Брак моих родителей был заключен по расчету. Единственная проблема заключалась в том, что мать любила отца, а для него существовал только бизнес. Мама не могла смириться с тем, что ее отодвинули на второй план, поэтому становилась все более неуравновешенной, прибегала ко все более крайним мерам в попытке привлечь его внимание. Она стала устраивать отцу бурные сцены, но от этого он только ушел в себя. Чем больше было слез, тем меньше он реагировал. Потом она начала причинять себе вред и утверждать, что на нее покушались. Когда и это не сработало, она пошла на крайний шаг.
