Однажды ближе к вечеру в мой кабинет зашел Зерах.
- Плохо выглядишь, голубушка, - отметил он.
А я и не спорила, и не обиделась. Знала, что это так. Сильно похудевшая, осунувшаяся и с роскошными синяками под глазами, воспаленными и вечно красными от постоянно проливаемых слез, взлохмаченная и взъерошенная, как больной воробей, выглядела, конечно, не лучшим образом.
- Теперь все равно. Какое это имеет значение? - отмахнулась я от старика.
- Имеет, - устало ответил Зерах, присаживаясь на стул напротив меня. - Ризу и так не легко. А ты еще своим видом ему переживаний добавишь.
- Я смогу его увидеть? - встрепенулась и засияла, как медный таз.
Адвокат достал пачку каких-то бумажек и протянул мне:
- Это приглашения на очную ставку и пропуск. Назначено на завтра. Смущает одна небольшая деталь. Семь вечера. Почему так поздно? Вероятно, у них какие-то свои расчеты, нам не доступные. Но так даже лучше. Нам нужно успеть как следует согласовать и проработать твои показания. Я должен подготовить тебя к тому, что ты увидишь и услышишь. Возможно, от твоего поведения, от того, что ты сделаешь или скажешь, зависит дальнейшая судьба Ризвана. Я думаю, это не будет для тебя сложно. У каждой женщины есть талант комедиантки, пусть даже очень скромный.
Мне было страшно и в то же время радостно от того, что, наконец-то, увижу Риза. Одно было несомненно: лед тронулся. Это была точка отсчета. Начиналась битва. Битва жестокая и беспощадная. Не будет поверженных, не будет побежденных. Это будет жесткий тест на выживание.
Глава 15.
Насильно мил не будешь.
Но многих захлебнувшихся любовью,
Не докричишься, сколько не зови…
Им счет ведут молва и пустословье,
Но этот счет замешан на крови.
А мы поставим свечи в изголовье
Погибших от невиданной любви…
песня
Это не было похоже на мрачные застенки Освенцима. С виду - обычное СИЗо. Хотя, откуда мне знать, как выглядят обычные тюрьмы? Впрочем, в необычных мне тоже бывать не доводилось. Женщина-надзирательница бегло обыскала меня, особо не утруждаясь, скорее для проформы. Почему она так халатно отнеслась к своим обязанностям, я поняла позднее.
У меня не было бы просто никакой возможности передать что-то заключенному. У меня не было возможности даже дотронуться до него. Я могла только смотреть. Смотреть и плакать. Не тогда. Потом.
Меня провели в помещение прямоугольной формы. С двумя дверями в каждом из его торцов. Голые серые стены, яркое освещение, сырой затхлый воздух. Посередине стоял длинный стол с четырьмя стульями: по одному на каждой его стороне. В комнате сидели двое мужчин: один кругленький, лысый с маленькими хитрыми, постоянно бегающими глазками. Губы настолько узкие, что казались одной жесткой линией. У второго сухопарого с короткой стрижкой физиономия была куда серьезней, типо весь такой загадочный. Его жесткое, сухое лицо выражало презрение и злость. Они оба, с жухлыми глазами и душами, опутанными подозрительностью, вызвали сразу острую неприязнь. Одеты были в гражданское: толстенький - в сером мышиного цвета безвкусного покроя костюме, тощий - в брюках темного цвета и черном джемпере. Последний сделал мне приглашающий жест в сторону стула, стоящего как раз перед дверью, в которую я вошла.
Свободное место, как я поняла, предназначалось для Ризвана. Мужчины молчали, я тоже, грозно сдвинув бровки, заранее заняв воинственную позицию. Они - мои враги, и ежу понятно.
Через несколько минут, показавшихся мне вечностью, дверь с противоположной стороны открылась. Ввели Риза. Он сильно хромал. Сердце болезненно сжалось. Застыло. Но я, как и учил Зерах, не повела и бровью. Честно старалась не показать ни одной эмоции, сделать лицо каменным, как у индейца.
Зaросшее лицо землистого цвета, под изможденными глaзaми чернели стрaшные круги, щеки ввaлились, рaзмaшистые плечи бессильно свесились… В ярком свете ламп, он кaзaлся стaрше лет нa двaдцaть. Передо мной словно вообще был совершенно другой человек.
На его измученном, посеревшем лице жили лишь, горели мрачным огнем огромные темные глаза, пустые и безжизненные. Под одним из них расплылся кровоподтек, переносица перебита, скула рассечена… В уголках рта пролегли сиреневые тени…
Я прикрыла веки, по щекам непроизвольно стекали крупными каплями и падали на стол слезы. На руки в наручниках, которые он положил пред собой, я смотреть не могла. Да что же это такое? Что за беспредел? Несмотря на все внушения Зераха, из глубины моей души поднималась черная волна ненависти. Предприняв колоссальное усилие, мне удалось сидеть смирно, больше ничем не выявляя бушевавшую внутри меня бурю.
Старый адвокат оказался пророком: это уже был не мой Ризван, крепкий, как скала, излучающий силу и здоровье. Грязная в бурых пятнах роба. Да что тут за изверги? Я-то считала, что времена фашистов канули в лету, что это уже история. Подняв пылающий яростью взгляд на лысого, я скрипнула зубами: они ждали моей реакции, они желали ее.
- Скоты, - неживым голосом, процедила сквозь сжатые зубы.
- Девушка, - спокойно и безмятежно произнес сухопарый гнусавым голосом, - своим поведением вы еще только больше усугубите свое положение и своего бывшего (второго, если не ошибаюсь?) мужа.
Я не сводила с него убийственного взгляда, ответ ему считая выше своего достоинства.
- Да, да, - все таким же ровным тоном продолжал мужик, - мы все знаем. У людей, попавших в эти стены, тайн, как правило, не остается.
- Зачем тогда я здесь? - прошипела и осеклась.
Дошло, зачем. Эта мысль обрушилась на меня, как ледяной поток. И от этого осознания мне стало совсем плохо. Им не я была нужна. Это был всего лишь один из методов давления на Риза. Неспроста они меня сюда позвали.
Как бы подтверждая мои догадки, Риз вздрогнул, его суровое мертвенно-бледное лицо оживилось. Его родной, до боли знакомый, но хриплый и слабый голос произнес:
- Не трогайте ее. Я назову код.
- Нет, - услышала я будто бы со стороны свой вопль, - Нет, Риз, дорогой мой, любимый, не надо. Они же уничтожат тебя. Нас обоих. Мы слишком много знаем.
Я четко осознала в тот момент, что как только они получат то, что им надо, мы станем не нужны. Они избавятся от свидетелей своих преступлений. Народ не должен знать, что правит миром. И приняла решение взять часть удара на себя. Мы вместе, мы едины, все пополам. Зерах убил бы меня за такие выкладки…
Странно, но мужики не обратили никакого внимания на этот крик души. У них была своя, особая игра. Смертельная.
