Кораблик наш стремительно уходил в воду кормой кверху, Гера на палубе не было. По левому борту торчали какие-то обломки, но разбираться с ними некогда. Плот принайтовлен к кормовым креплениям, и я начинаю полосовать их. Потом во вдохновении отчаяния проползаю под тент и что есть сил рву оранжевый шнур. Есть! Басовый свист, треск оставшихся вязок, и плот разворачивается огромным черным тором.
Мощная волна прокатывается через перекошенную палубу, закачивает в меня ведро горько-соленой дряни, одновременно смывая на воду плот. Толкнув нож в ножны, я подтягиваю плот за швартов и переваливаюсь на мокрую резину.
Отсеки плавучести не дают кораблику затонуть сразу. Ветер, как назло, усиливается, волна до пяти баллов, и яхта кренится все неотвратимей. Двадцатиметровый линь все еще связывает нас, и плот изрядно отдрейфовывает под ветер. Осталось совсем немного, и я, улучив миг, когда один вал прошел, а другой еще не накатил, бросаюсь в воду и плыву своим лучшим кролем к «Белке».
Вода в кормовой каютке ровна и тиха. Ныряю и начинаю со всей возможной осторожностью доставать бурдюк с аварийным водозапасом. В ушах, словно в рассказе Лавкрафта, гремит музыка, и меня начинает разбирать истерический смех, когда я понимаю, что невесть почему, скорее всего от удара, включился водонепроницаемый плейер, крутящий по умолчанию последнюю запись — нежное и грустное «Погребение» из «Альзо шпрахт Заратуштра»… Спина трещит, но я выволакиваю бурдюк и второй мешок на залитую палубу, подтягиваю плот и скидываю в него бурдюк, второй аварийный мешок и еще что-то, подвернувшееся под руку.
Отдышавшись, ныряю к форпику и барахтаюсь, выволакивая гидрокостюм.
Если «Белка» начнет тонуть; я просто отпущу ходовой конец узла…
«Белка» — не просто лесная зверюшка. Так в нашей когда-то развеселой яхт-компании звали жену Гора, рыжую красавицу, мягкую насмешницу и чудную поэтессу.
Белку накрыло почему-то самой первой. Четверо суток она пыталась остаться с нами, а мы держали ее, буквально держали, сидели и держалн за руки, трясясь от ужаса, что может затянуть и нас… Лицо Белки было страшнее всего, что мне приходилось видеть в жизни: на нее накатывало — и отпускало, и опять накатывало, дикие скачки лицевых мышц, белые глаза, изорванные губы, кровь, ползущая по подбородку…
Мы чувствовали себя колдунами дикого племени, пытающимися спасти прокаженного эпилептика. Ей кололи дикие дозы наркотиков; на пределе допустимого, но не действовал даже героин. А потом она с невероятной силой разорвала наше кольцо, встала с этой их паскудной улыбочкой и пошла… Гор кинулся за нею и не возвращался два месяца. Потом он пришел и никогда ни о чем никому не рассказывал — ни закадычнейшему Ваське Млынарю, ни всехнему советнику Мише Давыдову, ни утешительнице Ленке Терзиян. Вел он себя так, будто нигде и ничего, но по ряду мельчайших деталей мы, особенно я, догадывались: что-то делает. Через время он связался с Движением и потопил два АПовских катера Но потом ушел и оттуда. А теперь отовсюду сразу.
Кстати, остальных тоже нет. Никого, кроме Гора и меня. Они тоже хотели уйти в море насовсем, когда, наконец, поняли, что происходит, но не успели.
Все это крутится в моей голове, а руки-ноги-задница продолжают делать свое совершенно автоматически, и это хорошо, потому что Гора нигде не видно, а отчаяние меня доконало бы, оно все равно вгрызется потом, но сейчас отсиживается в засаде и не мешает выживать. Не знаю зачем.
Фал натянулся, рванулся раз-другой, и снова натянулся, визжа о резину, и стало понятно, что «Белка» тонет. Омертвевшими пальцами я раздергиваю узел и успеваю увидеть, как мигает сигнальная лампочка на клотике. Руль мотается на транце, грохая о корму, но потом захлестывает и его, и это последнее, что остается в памяти.
Океан лупил меня, через шнуровку тента брызгала вода, тошнило от запахов резины, пластика и талька. Мне оставалось только сидеть в гидрокостюме, промывать горло, саднящее от соли, желчи и желудочного сока, а вокруг плескалась равномерная смесь соленой воды, блевотины и некстати приключившегося поноса. Двое суток вверх-вниз, вверх-вниз, вглубь-наружу, как в акте плотской любви, но с изобилием несвойственных оному жидкостей…
Тогда-то и хлынули слезы. И начался вой. По всему сразу, а прежде всего по Игорю Пескову. Вой невозможно было одолеть, он рвался и рвался наружу, до хрипа, до утраты голоса. Потом наступило темное, мерзкое, благодетельное отупение.
Продукты я не трогаю. Пока обхожусь рыбой. Может, просто выбросить все, в том числе снасти и ружье? Голода не чувствую, да и жажды почти нет. Лежу, глядя в небо, ни о чем не думая, в памяти время от времени всплывают странные слова и звуки, и каждый раз я подскакиваю от ужаса, потому что никто не знает, как ЭТО начинается. Но бред почему-то не приходит, и проклятая трусость заставляет впиваться зубами в жирные курки вяленой дорадьі, а потом долгими глотками тянуть солоноватую воду… «Thus conscience does make cowards of us all…»
Самое странное в моем положении то, что мне незачем возвращаться на сушу.
На седьмые сутки задул ветер. По лоции, такого потока здесь не должно быть, но давление все падало, и следовало ожидать хорошего шторма, как раз такого, который отнесет меня подальше… Надо было только вытерпеть эту бесконечную пляску и зверские удары, а потом… Оглядываюсь в тоске, но ничего не начинается: пена с гребней все летит, как тысячи плевков, все на плоту, включая меня, намокает, и ничего не происходит.
«Мементо мори» на самом деле переводится «Не забудь умереть».
Странный звук, вроде хрюканья. Смотрю назад, что-то крупное мелькает в бурлящей у борта воде. Акула?! Хватаю ружье, но тут же, опомнившись, откладываю. Голодная, крупная и настойчивая акула метров в шесть эффективно решила бы мои проблемы…
Мощный, удар в днище подбрасывает меня и едва не отправляет за борт. Вцепившись в леер, перевожу дух. Надо же, сколько еще во мне адреналина… Сердце колотится обо все ребра сразу. Дорады в шторм уходят на глубину. Что же это?
Ответ возникает через несколько секунд. Радостными сине-серыми молниями, прочертив капельные следы, взлетают гладкие мощные тела! Без плеска вонзаются в волны, несутся под водой и снова вылетают, как… как дельфины…
Двадцать минут я смотрю, как они играют. Все свои трюки, словно в сан-францисском Оушен Сити, они показывают раз по сто, и так, чтобы мне было хорошо видно, не забывая время от времени поддавать мне под днище. Лобастые, блестящие, хитрые, крупные веселые глаза. Почему они ничего не боятся? Почему Аренда не тронула зверей? Почему? Почему за все должны платить мы? И за что мы, собственно, платим?.. Да еще нашими несчастными детьми?..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
