Двадцать минут я смотрю, как они играют. Все свои трюки, словно в сан-францисском Оушен Сити, они показывают раз по сто, и так, чтобы мне было хорошо видно, не забывая время от времени поддавать мне под днище. Лобастые, блестящие, хитрые, крупные веселые глаза. Почему они ничего не боятся? Почему Аренда не тронула зверей? Почему? Почему за все должны платить мы? И за что мы, собственно, платим?.. Да еще нашими несчастными детьми?..
Но додумать мне не дают.
Мгновенно и четко, как в отработанном аттракционе, стая из одиннадцати крупных животных выстраивается в каре и поворачивает в мою сторону. Синхронный нырок, и они уже под плотом. Дружная «горка», и под плотом остаются четверо, а я с тупым удивлением ощущаю, что они волокут мой гигантский резиновый бублик на приличной скорости… От рывка я валюсь на пол и сильно стукаюсь головой о банку с ветчиной.
Когда я прихожу в себя, плот все так же летит по волнам. Семеро дельфинов мчатся рядом, выпрыгивая из волн, а упряжка четверней волочит меня. Перевалившись, кое-как встаю на колени и со стонами начинаю рыться в барахле.
При взгляде на дисплей ПСП, прибора спутникового позиционирования, тупое удивление сменяется острым ужасом. Желтый квадратик, обозначающий меня, растягивается цепочкой таких же, и они явно и недвусмысленно смещаются на север, к островам Карибского моря, мощное; хотя и небыстрое Северное Экваториальное течение помогает им… Лихорадочно набираю подсчет скорости; и у меня начинают снова трястись руки. До сорока морских миль в сутки.
Скорость плота резко снижается, и я опять не удерживаюсь на ногах. Дельфины из-под днища резко уходят вперед и красиво расходятся в стороны, а на их место стремительно скользят другие, и плот опять набирает скорость. На спинных плавниках, распарывающих бегущие волны, успеваю заметить четкие белые ромбы. Так и есть.
Как можно было позабыть, что на вершине тента закреплен радиомаяк!!! Автоматически включаясь при спуске на воду, он посылает сигналы, пока не сядет батарея… А меня еще мучили страхи, не засекут ли ПСП при включении…
Не помню, когда американцы выпустили в свои воды этих несчастных животных. Еще до Аренды им всадили в мозг какую-то дрянь, которая помогает ловить даже слабые сигналы маяков на спасжилетах, даже всплески пловца. Поначалу они искали русские подлодки новейшего образца, не засекавшиеся никакими приборами. Потом их поставили на службу в «Коуст Гард». Они все делают правильно, как натренированы. Они тренируют и свою молодь. Они спасут меня и доставят на сушу. Они могут даже ловить для меня рыбу. Правда, готовить ее они не могут. Одичали. Жаль, Яго, страшно жаль.
На Гаити, говорил Игорь, в Порт-о-Пренсе расположена одна из крупнейших Баз, накрывающая Северную и Южную Америку. Это очень хорошая База. Говорят, ее патрулирует целый флот катеров и гидросамолетов. Говорят, на ней Посредники и аккумуляторы живут почти втрое дольше. Говорят, она очень красивая и комфортабельная, не чета африканским и азиатским. Говорят, это последняя акция Фонда Сороса…
Вскакиваю на ноги, хватаю ружье и с дикой натугой взвожу. Это дельфины, которые знают людей. Они должны понимать.
— Эй!.. — ору я во всю глотку, тряся ружьем. — Пошли вой! Пошли вон! Брысь, твари!..
Ничего не меняется. Ветер бьет в лицо, пена и брызги кропят и без того мокрую рубашку.
— Фу! — ору я. — Стоп! Hold it! Get lost!.. Leave me alone!.. Отставить! Fuck off, мать вашу!..
Ей-богу, они даже оглядываются на меня — сочувственно. Дескать, сбрендил пассажир от потрясений… Если выпрыгнуть, они все равно потащат меня, на спинах. Тогда я поднимаю ружье и целюсь. В крайнего левого.
Клянусь, они все видят. И все понимают, гады. Как я ненавижу их. Как я ненавижу себя.
Стрела с щелчком срывается с тетивы и летит прямо в гладкую спину зверя, но он в последнюю секунду круто уходит влево, и белый гарпунник на тросе безвредно пронзает воду. Не снижая скорости, дельфин впивается в трос и легко перекусывает его.
От рывка я снова брякаюсь назад, но успеваю увернуться от коробки и навигационного ящика. Днище бугрится, ходит ходуном, но я остаюсь лежать, переводя дыхание. Потом встаю на колени и начинаю снова рыться в мокром перепутанном барахле, пока наконец не нахожу то, что надо. Тогда я встаю и поворачиваюсь к дельфинам.
— Ладно, — говорю я. — Простите меня, ребята. Хорошие вы. Честные, верные, надежные. Но вот мерзость какая… Мне туда нельзя. Понимаете? Ах да, вы ведь американцы. Ну так вот, слушайте… — И я ору что есть мочи, давясь ветром и слезами: — Who can control his fate? 'tis not so now!!!.. Be not afraid, though you do see me weapon'd! Here is my journey's end, here is my butt! And very sea-mark of my utmost saa-a-ail!!!..
Поднимаю обеими руками «беретту», которую Гор прятал под обивкой навигационного ящика. Килограмм лучшей стали и свинца. Едва удерживаю массивную рукоять, кисти у меня мелковаты, но я все равно удержу и дотянусь до спуска. Магазин двухрядный, на пятнадцать патронов, и еще один в кармане мокрых шортов.
Первая пуля уходит в цель безошибочно. Дельфин молча переворачивается на спину, и багровое облако растягивается в волнах.
Мне везет. Мне очень везет. Похоже, ни одна девятимиллиметровая парабеллумовская пуля не ушла в молоко. Шестерых мотают волны вокруг меня, красная пена плещет в гулкие камеры, а последний, которому вырвало кусок спины, пытается, теряя густую, человеческую кровь, толкать мой плот дальше Спасать меня.
Потом безжизненно затихает и он.
Второй магазин со щелчком уходит в рукоять. Передергиваю затвор и уже одной рукой, не боясь промазать, всаживаю пулю за пулей в камеры плота. «Беретта» исправно грохочет и, наконец, лязгнув, умолкает. Теперь шипит и клокочет воздух, радостно вырывающийся сквозь воду обратно, в атмосферу, к ветру и облакам.
— Ну вот, — говорю Я мертвым дельфинам. — Прощайте, ребята А может, и нет.
Стаскиваю с себя промокшие шорты, фланелевую рубашку Гора, снимаю и швыряю в океан часы, крест из храма Гроба Господня и мамин медальон, последним — кольцо с изумрудом, которое он подарил мне за индийскую регату.
Ветер обжигает мою кожу, холодит мокрые обнаженные груди и живот, и это почти как любовь. Или после любви, когда все уже кончилось.
13
Голландская болезнь остановилась год назад. Карагачи, стремительно гибнувшие по всему городу, истекая бурой пузыристой гнилью на радость шашлычникам, больше не обнаруживались. Может быть, потому, что почти не стало птиц; а они, как утверждают фитопатологи, и есть главные переносчики заразы. Но не стало и насекомых — весенние деревья насилу отцвели. Почти исчезли уличные собаки и кошки. И крысы. Домашние собаки и кошки встречались все реже и реже. Биологи, занимавшиеся городскими биоценозами, ликовали, собирая обильный материал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
