и пошла с корзинкой яиц да с бидоном молока.
А он мне с порога:
«Ох, как хорошо, что ты пришла, Анюшка, а я уж не знал, что и делать, как вовремя!»
«Что случилось, дед?» – я насторожилась.
«Да мне отлучиться надобно на пару дней. Партизаны просят подсобить им малехо. А дом сейчас один оставлять негоже, – он указал на чердак, – солдатик тот там теперь обретается. Так что придется тебе тут пару дней побыть. Я зайду к твоим, скажу, чтоб не волновались. Мамка-то как?»
Пока мама болела, дед еще раза два заходил, просто проведать, как и чего.
«Так хорошо, уже зажило все. А все мазь твоя чародейная».
«Брось, ниче там чародейного нет. Ну, ладно, ладно, мне пора, я уж и котомку собрал…»
«Дед… – я отступила на шаг, – а как же я буду… – и тоже указала на чердак, – ну… с этим-то?»
Дед вышел в сени, и я за ним:
«Брось, он добры поляк, худого не сотворит. Корми, но не подноси – пусть сам спускается, и работу по дому давай, не все ж ему на дармовых харчах сидеть. А если что не так – второе ружье в сенях, сама знаешь где. Но до этого не дойдет, не боись. Побег я, Нютка, денька два-три справляйся, Тихон с Сашко нагрянуть не должны».
Он нахлобучил кроличью шапку, всунул ноги в снегоступы и шустро ушагал в сторону леса.
А я вернулась в дом. Сначала походила, поприслушивалась – тихо на чердаке, да и занялась своими делами – поправила огонь в печи, натаскала воды из колодца, набрала бульбы из подпола, вытащила пару заячьих потрошеных тушек из дедова ледника, бросила в таз да поставила наверх, на печь – чтоб оттаивали.
Стою, шкурку с бульбы сдираю и слышу за спиной половицы – скрип-скрип…
Я уж и забыла, что в доме есть кто-то еще. А у деда место, где кухня, было шторкой цветастой отгорожено. Я нож схватила и шторку осторожно приоткрываю:
«Стой!»
«Встае», – сказал он по-польски, разводя руки в стороны.
А в одной руке у него тоже небольшой ножик, а во второй кусок деревяшки.
Я перепугалась – второе ружье-то в сенях, а чтоб в сени дойти, нужно мимо него пройти. И смешно – уж больно нелепо он выглядел. Высокий – куда выше деда, но худой, на нем дедовы портки – едва не по колено, и рубаха чуть локти закрывает, онучи да лапти, недавно плетенные, на плече еще повязка. Как будто бы человек совсем не в своей коже, но деваться некуда – выживать-то надо.
Так и стоим мы с ножами друг напротив друга. Он на мой нож глядит, а я на его. Тут он засмеялся и затараторил, мешая польские слова с немецкими да немного с русскими:
«Это я из дерева вырезаю, из дерева, – и показывает мне в другой руке маленькую куколку, – вот, смотри, мне дед Мирон дозволил. Смотри, вот, вот!»
Бросил на пол нож и сделал шаг ко мне.
Я отпрянула:
«Не подходи близко!!»
«Встае! – снова повторил он и отступил на шаг. – Это для тебя, пани Анна, для тебя – лялька».
Я у него из рук взяла деревяшечку.
Открываю шкатулку – вот она, та самая куколка, поглаживаю и отдаю внучке.
– Бабуль… – Ксюшка смотрит во все глаза, – так это она? Та самая?
– Угу.
Теперь она разглядывает ее совсем иначе, хотя до этого видела сто раз и даже играла с ней, будучи совсем крохой. Куколка – маленькое личико, выглядывающее из платочка, ручки-ножки. Хорошо вырезано, качественно.
– И что было дальше?
– Вот тогда я и посмеивалась над ним – дескать, решил мне куколку смастерить, будто я девочка маленькая. Дед вон меня давеча водкой поил, как взрослую, а тут – лялька деревянная.
А он глядит, что я хихикаю, и вроде как его тоже отпустило маленько.
«Нравится?» – спрашивает меня по-польски.
«Дзинькую, – я тоже нож опустила, – можно взять?»
Он и закивал:
«Да-да, бери, это тебе!»
Я еще раз мельком куколку оглядела, подумала, что потом присмотрюсь как следует, да и сунула в карман нагрудника.
Махнула ему рукой:
«Иди, поможешь бульбу обдирать, есть-то небось будешь?»
Он, кажется, не очень понял, но кивнул и быстро подошел. Я показала, что нужно делать. Брать колючую рукавицу и сдирать верхнюю кожицу с картошки. Потому как ножом чистить – все равно так тонко не срежешь, а тут – раз-два, и готово.
А там уже и заячьи тушки размерзли. И пока он с картошкой управлялся, я мясом занялась. Вдвоем-то оно куда спрытнее получается.
Он молчит, и я молчу. Он на меня глазами – зырк, а я на него. И неловко, и смех какой-то дурацкий пробирает. И о чем говорить не знаю, да и на каком языке.
Тут и Люську вспомнила, что лежит в мерзлой могиле – и злость накатывает – коли бы они с тем фрицем не объявились на нашем хуторе, жива была б моя сестрица. Лицо серьезное сделала и не гляжу на него более. Он и сник, плечами пожимает и виновато на меня поглядывает:
«Что, не приглянулась лялька?»
Меня снова смех разбирает, да одергиваю себя – стыдно. А сама украдкой гляжу на него – ресницы длиннющие, так и ложатся двумя тенями густыми. Сам бледный, волосы – темные кудри. В этой дедовой одежке не по росту – босяк какой-то, а не солдат.
Бульбу он почистил, я показала, как резать и в чугунки складывать. Сама стала зайцев на куски рубить.
«Как тебя в немецкую-то армию занесло?» – мне и интересно было, и хотелось уже о чем-то заговорить.
Говорил он по-польски. Я что не понимала, переспрашивала, он повторял и продолжал.
История у него была странная – его мать была польская еврейка, все звали ее Ханна, а как потом выяснилось, была она на самом деле Анат. Оба материных родителя – прижившиеся в Польше – евреи. И приехала она учиться в Варшаву на медсестру. Невиданной красоты была девушка. Тут ее и встретил отец Анджея – Франтишек Ковальски. Закрутилось у них, завертелось. Франтишек был старше ее на тринадцать лет. Ему за тридцать уже, и давно пора бы жениться, старший брат Франтишека был женат, с детьми, а у младшего все никак не складывалось. Родители уж и подобрали ему какую-то невзрачную польку, а тут – темноволосая красавица Ханна. Отец Франтишека подозревал, что эта полька не совсем полька, но ничего не говорил.
Она поступила на медсестру, и почти
