время выбрал – когда деда дома нет. С Тихоном этим нужно ухо держать востро!
Отдышалась я маленько, успокоилась, слышу в доме звук – половицы покряхтывают.
Я рывком открыла дверь в избу и накинулась на Анджея:
«Ты куда вышел-то? А если б тут партизаны? Застрелили бы тебя – как бог свят! И не спросили б! И меня с тобой!»
Он стоит, растерялся – половину не понимает, глазами хлопает.
«Я боялся за тебя. Тот человек, который приходил, – он хотел тебе плохого?»
«Тьфу, дурак! – прикрикнула я. – Давай на чердак, иди-иди, я ж не дите тебе какое! Сама могу за себя постоять! Напужался он! – достала из нагрудника куколку, что там болталась, да и кинула ему. – Я не маленькая! Ишь, придумал, иди и сиди там тише воды ниже травы, а не то я сама тебя пристрелю!»
Он ляльку подхватил, стоит понурясь. И такая печаль в глазах, что мне совестно стало.
«Извини, пани Анна, я не хотел тебя обижать».
«Не называй меня так!» – я тут же вспомнила Тишку.
«Не буду», – он двинулся в сторону чердака.
А я аж губу закусила – ну чего я с ним так? Он испугался за меня, вышел на подмогу, а я… да не на него я рассердилась, а на Тишку, поляк этот просто под горячую руку попался.
Он и пошел, куда я его отправила – шаг, два, три… голова уже на чердаке, а ноги еще по лестнице идут.
И пока он поднимался, я крикнула вдогонку:
«Ты это… зови меня просто Аня. Или Нюта».
Он остановился, спустился на две ступеньки – опять появилась голова.
«Анья, – сказал чуть странновато, очень мягко говоря «н», – да, Анья – это хорошо, лучше, чем Ньюта».
«И в окно больше не высовывайся», – снова строго сказала я.
«Анья, – он раздельно произнес мое имя, – научи меня больше по-русски».
«Ладно, иди», – я махнула ему рукой.
И снова шаг за шагом – голова, плечи, талия, колени и ступни, обутые в лапти, скрылись под потолком. Заскрежетала деревянная заслонка. Надо мной шаги-шаги, пошуршало и затихло.
Я пошла на кухоньку – ножик его лежит маленький. Ладно, скоро уж и обед будет, позову его, а там и живее пойдет.
Глава 7
Ксюша 1982
Спать хотелось невероятно. Только каким-то нечеловеческим усилием мне удалось выдернуть себя из теплой кровати. Да что за погода опять! В Москве было морозно и солнечно, а у нас, в Минске, снова какая-то мокрядь и хмарь.
Каникулы закончились, трясясь в автобусе, я ехала на первую пару в институт. Хорошо хоть моя любимая химия. Сидячие места все были заняты, и меня качало на задней площадке вместе с толпой таких же сонных людей.
Я вспоминала Москву, мне было и радостно, и грустно. Мама. Моя мама… но как будто уже и не очень моя.
«Ксень, дай маме отдохнуть, у нее спина болит», – папа отстранял меня, когда я усаживалась рядом, чтобы вместе посмотреть телевизор.
«Ксень, маме жарко», – и мы открывали в мороз окно.
«Пора спать, мама устала», – он прерывал меня на полуслове, когда мы заговаривались допоздна.
Он больше не называл меня «Ксюшка». Иногда мне хотелось его потрясти и спросить – куда этот незнакомый серьезный мужчина дел моего папу?
А мама в кои-то веки со всем соглашалась, наслаждаясь этой чрезмерной заботой.
И вроде бы отец был со мною ласков и вежлив, и вроде бы радовался сданной без «хвостов» сессии, но стоило маме кашлянуть – он готов был вызывать «Скорую», потому что «не дай бог что». Срок не перевалил еще за первый триместр, и была угроза выкидыша.
Он взял несколько дней отпуска, мы таскались по музеям Первопрестольной, побывали в кремле и даже в Алмазном фонде, куда обычно было не попасть, но лучше бы просто сидели и разговаривали.
Где-то день на четвертый я поняла, что хочу домой – в Минск, к бабушке. И что теперь моя семья – она.
Мама-папа, они есть и, конечно, меня любят, но… но у них скоро будет другой ребенок – новенький, как блестящая чеканная денежка с монетного двора, куда мы на экскурсию, слава богу, не попали. А я… а что я… Я уже не ребенок.
– Привет!
В гардеробе было многолюдно, и я не сразу узнала голос, окликающий меня.
– Э-э-э… привет.
Рядом со мной стоял Игорь Белобородов.
– Как сдала? Как каникулы? Ездила куда-нибудь?
Пару девчонок из нашего потока, раздеваясь, украдкой поглядывали на него и на меня.
Я стояла со снятым пальто в руках и не могла понять – то ли мне с утра мерещатся странные вещи, то ли… что?
– Давай повешу, – белозубо улыбнулся Игорь, взял у меня из рук пальто и пристроил на соседний со своей дубленкой крючок.
Я стояла столбом, не зная, что ответить, и тут в гардероб ураганом влетела румяная запыхавшаяся Верка, стащила с себя полушубок:
– Ксюх, ты представляешь… – начала она что-то рассказывать, заметила Игоря и непонимающе на него уставилась. – Ты что, Белобородов, заблудился?
– Ну, отчего же? – он сменил тон на саркастический: – Вот хочу узнать у твоей подруги, свободна ли она после занятий, чтобы пригласить ее пойти в кино. Или посидеть в кафе, – он перевел взгляд на меня, – что скажешь, Ксюш?
Я набрала в грудь побольше воздуху – и с размаху:
– Скажу, что ты отменный трус, Игорь. Что тебе от меня надо?
Он опешил:
– И что, извинения не принимаются?
– Что те-бе от ме-ня на-до? – зло с расстановкой сказала я.
– Да ничего, ничего, просто хотел в кино пригласить, – поджав губы, хмыкнул. – Ну раз ты такая обидчивая…
– Давай, проваливай, – Верка подтолкнула его под локоть, выказывая мне солидарность.
И Игорь, опустив голову, засеменил прочь.
– Чего это он? – я пожала плечами.
– Да, как-то странно, – согласилась со мной Верка.
Вокруг роились студенты – снимали верхнюю одежду, меняли обувь, надевали белые халаты. Девчонки прихорашивались перед двумя зеркалами, ребята расправляли воротники рубашек и одергивали пиджаки.
Первой парой была история КПСС, куда мне идти совершенно не хотелось. Ее вел тот самый Иннокентий Петрович Галенчик, который… в общем, тот самый.
Понурясь, я стояла вместе со всеми у аудитории.
Иннокентий Петрович опаздывал, он любил, чтобы студенты его дожидались. Хоть на пару минут, но всегда задерживался.
– Здравствуй, Ксения, – я услышала за спиной его голос и вздрогнула. – Как прошли каникулы? – он смотрел на меня с сахарной улыбкой.
– Э-э-э-э… – мне хотелось ущипнуть себя.
– Надеюсь, ты хорошо отдохнула, – преподаватель вставил ключ в
