чужую лодку от своего края наоборот – отдувать, чтобы к своему краю не дать пристать. Ничего сложного.
Это уж когда мы печку от учебы нашей отмыли, потом поели и стали в эти лодочки играть, из коры резанные.
Отдуваем оба – он поддается, сразу видно, а мне и не хочется ему говорить.
Дуем, смеемся…
Тогда такое странное чувство было – весело просто так. Такого раньше я и припомнить не могла. Не то чтобы мы грустные, заунывные ходили, а все одно – не до праздного веселья. Корову подоил – хорошо, курицу ощипал – тоже хорошо, платье новое – так совсем хорошо, но это все радость от работы или обновки, а вот чтобы просто так – да как-то и неловко. И не про что. А тут… лодочки из коры отдувать да смеяться.
Так мы и прожили с ним эти дни – я его русскому учила, а он меня – веселиться да ножичком из дерева вырезать. Не заметили, как дед Мирон возвернулся, казалось, не три дня прошло, а дай бог – один.
Пришел он поутру, смурной, уставший, на нас с Анджеем зыркнул, промолчал. А мне так совестно сделалось, будто что худое между нами приключилось, я деда накормила, а потом быстро-быстро домой и ушла.
А дома мама мне чуть не с порога:
«Что с тобой, Нютка?»
Я удивилась:
«А что?»
«Да глаза будто светятся, – она покачала головой, – може, что случилось? Так ты скажи».
Я червонцем-то и залилась по самые глаза, отнекиваюсь:
«Мам, да ничего такого, просто, видать, по морозцу разобрало».
Говорю, а внутри сердце трепыхается, что рыбешка в ладони, сама думаю: «Как так – светятся? С чего бы?»
Суровости на себя напустила да пошла заниматься домашними делами.
Потом, ввечеру уж, сижу бью сливки в масло, поглядываю, как Ясенька с тряпичкой, будто кукляшкой, играет, нарисовала ей углем личико и качает, как младенчика. Вспомнилась мне деревянная лялька, которая где-то на дедовом чердаке обретается. Он так ее и оставил там – думал, что не нравится мне. А в голове все одно: «Анджей, Анджей, Анджей, Анджей…»
Дни шли своим чередом, там и новый 1942 год справили, пожелали, чтоб война скорей закончилась, тогда все только одного хотели. Дед у нас на праздник был, а Анджей у него на чердаке один куковал. И мне жалко было. Я все маялась – делать ли ему подарок какой или нет? Все одно – скоро увидимся.
Тогда совсем рядом бои шли. Страшно было. Бывало, ночью крутишься в постели, и слышно, как пушки где-то близко так – бу-у-у, бу-у-у… Какой уж тут сон. Порой кажется, что вот-вот бомба в дом прилетит – и все, тут и конец нам всем наступит.
С Анджеем мы увиделись в первую неделю января, дед тогда снова отлучился.
Когда уходил, наказывал:
«Ты мне, это, Нютка, гляди! Чтоб добре все было!»
«Так а чего ж не добре?» – я его не поняла.
«А того! – он тогда ус пожевал, потоптался. – Я в этот раз дней на пять, а то и с неделю. Если что – не поминай лихом, Анюшка!»
«Дед, – я перепугалась, – ты чего? Все ж хорошо будет, да? Ты вернешься?»
«Так а то! – он улыбнулся в усы. – Куда ж я денусь! – сгреб теплыми ладонями, прижал к себе. – Война, Нютка, война-паскудница. Куды деваться!»
Поцеловал в макушку, махнул, и быстро-быстро потопал в лес.
Тревожно мне стало, нехорошо на душе.
Вечером с Анджеем сидели, кормила его тушеной репой с битой птицей, рассказывала про деда.
Он уже по-русски лучше понимал. Да и говорил помаленьку. Не зря ж я ему учебник оставила. Он от скуки-то его уже почти весь и прочел.
Вот и сидит он, слушает внимательно, понимать старается. А я тараторю, говорю, что боюсь за дед Мирона и что немцы эти проклятущие где-то рядом-рядом с домом, по ночам пушками бухают, а в доме мамка и девчонки.
Он подсел ко мне поближе, смотрит – глаза, будто темные вишни:
«Все станет хорошо, Анья, все станет очень хорошо, не нужно грустить».
Старается – выговаривает.
Положил мне руку на плечо. Я голову опустила, чувствую, как меня жар пробирает – поднимается по спине, скользит горячим ветром по лопаткам, разбегается тонкими веточками по плечам, к лицу.
Он подсаживается еще ближе, еще чуток… и как-то само случилось – обнимает меня, гладит по волосам:
«Все буде добре, добре… Анья».
Я тут и заревела – слезы сами текут, не могу остановиться.
Он все гладит, гладит, а я сижу, в его плечо уткнувшись. И так мне хорошо и тепло вдруг стало. Я уж и успокоилась, а что делать дальше – не знаю. Нельзя ж век так лбом в него уткнувшись сидеть.
Отстранилась. Анджей смотрит в мои глаза заплаканные: «Може?»
Я кивнула. Он стал гладить по щекам, слезы вытирать. А потом еще раз спросил: «Може?..»
Бабушка замолчала. А мне стало неловко, потому что я поняла, что она рассказывает про то, как ее впервые кто-то поцеловал.
Тишина стала большой и круглой, будто тот далекий-далекий вечер пришел и поселился в нашем доме. За окном посверкивал фонарями февраль, раскатываясь по городским улицам привычными шорохами.
Я вдруг увидела ту девушку, которой бабуля когда-то была. Красивая, с русой косой, каре-зелеными глазами и россыпью мелких веснушек. Худая, невысокая, но сильная, привыкшая к постоянной работе.
Я почувствовала, как ей было стеснительно и горячо. И как стыдно потом встречаться глазами со своим дедом.
Чай давно остыл – мы сидели не шевелясь.
Наконец, бабушка вздохнула:
– Дед Мирон вернулся на шестой день. Я старалась на него не глядеть – до того мне совестно было. Не знаю, тогда ли он все понял или уж потом. Он только хмуро поглядел на меня, на Анджея, головой покачал, да сказал, что через пару дней снова ему отлучиться придется.
– А что было потом? – я мельком глянула на часы – было уже поздно, но мне хотелось продолжения.
Бабушка тоже перевела взгляд на ходики:
– Завтра уже, Ксюш, остальное – завтра.
Глава 8
Ксюша 1982
На следующий день я вернулась домой поздно, было около девяти, и застала бабушку сидящей на диване и перебирающей какие-то листки.
Странно – она должна была вернуться с работы только часа через два. По ее расстроенному чуть бледному лицу я поняла, что что-то случилось.
– Ба?! – я к ней подскочила.
Она посмотрела на меня:
– Привет. Дед в
