отложил ножик на полку, рядом с березовыми вениками, – все лучше будет».
«Э-э-х… – я загрустила и совсем не была уверена в том, что деду эта идея понравится. А уж мамке моей и подавно.
Он приобнял меня:
«Коли дед Мирон переправит меня в Польшу, так я вернусь за тобой, обустроюсь и к осени вернусь, точно говорю. Обещание даю. А там хоть уплывем с тобой за океан, хочешь? На большом-большом корабле в далекую Америку! Там нет немцев, и я слышал, там евреев не гоняют».
Я хмыкнула:
«За океан? На большом корабле? И как попасть на тот корабль? А как мамка моя, сестры? А твои?»
«Да-а-а… – он тоже вздохнул, – а если…»
«Тс-с-с-с… – я услышала, как гавкнул и замолк Жулик, – ой, беда, не ровен час – дед. Или партизаны».
Я подхватилась, рванула к окошку, глядь – пусто.
«Хватай боты, – он босой, но хоть в портках, – я сейчас выйду, если нет никого, махну тебе – беги в дом, на чердак, ложись там на пол и к окну не суйся, понял?»
Анджей кивнул.
Я быстро шасть – на двор, Жулик из будки вышел, порыкивает, да в сторону глядит. Значится, идет там кто-то. Машу Анджею – мол, давай быстрее – он по двору наискось пробежал и в доме скрылся. И почти сразу за ним во двор зашел Сашко.
Я аж рот открыла – тьфу ты господи, ему-то что здесь? Дед же сказал, что не придут мужики-то.
А сама расхристанная – в юбке, нижней рубахе, да только платок сверху наброшен. Валенки на босу ногу.
Жулик его знал, вот и не брехал особо, но все равно предупреждал меня, порыкивал – молодец пес.
«Дядь Сашко? – я плотнее запахнула платок. – Ты к деду? А его-то нет».
Он стоит, улыбается во весь рот, потом пистолет свой достал да на меня наставил:
«А я знаю».
Мне и страшно, и смешно вдруг стало, я гляжу, ничего не понимаю:
«Ты это чего, дядь Сашко? Чего ты в меня тыкаешь? Закричу ведь, как бог свят. Ты что удумал?»
«Да и кричи! – он перестал улыбаться и шаг по шагу подходит ко мне с пистолетом. – Кто услышит-то? Твой дед мне должен, вот ты за него должок-то и отдашь».
За мной забор, с одного боку банька, с другого – дом. Куда деваться?
«Брось, дядька, не дури, – тут мне по-настоящему страшно стало, смотрю в его глаза, а они черные да волчьи, посверкивают, будто пьяные, хоть горилкой от него и не несет.
Что делать? Заору – Анджей выскочит. Сашко его тут и уложит. У него и автомат за спиной колыхается, и нож большой охотничий на поясе. А у деда дома только старая винтовка, да и то Анджей не знает где.
«Шагай в баньку, лярва! – оскалился Сашко. – Шагай, не то выстрелю!»
Я помаленьку отступаю назад, чувствую, пяткой на что-то наступила, мельком зырк – поленце. Я схватила, кидаю ему в лицо вместе со снегом, а сама обернулась и по поленьям вверх к забору, чтобы, значит, за забор перевалить да в лес.
Но не успела я – только на заборе повисла, он меня за ногу с него и сдернул, я по дровишкам-то и прокатилась, щеки ободрала, плечо, нос расшибла.
Сашко меня за волосы схватил, коса-то у меня была будь здоров! И еще разок лицом о дровяной настил приложил.
В голове сверкнуло чем-то зеленым, бухнуло… боль в глазах, в носу. А он моими же волосами шею обмотал, придушивает и держит, крепко держит.
Во рту солоно от крови, плююсь, кашляю, гляжу в забор, а он плывет у меня перед глазами, плывет, сама думаю – все одно, кричать нельзя, хуже будет. В лесу только лисы с белками и услышат, а коли Анджей выскочит, вступится, так Сашко убьет его не разговаривая.
Р-р-аз – и нет забора, только лицо близко – повернул он меня к себе, глаза злые, слова неразборчивые, вместе со слюной через кривые зубы летят:
«Ты шо думала – дурак? Никто не узнает, как ты фашиста припрятала? А?»
«М-м-м-м»…
«Получай, стерва!» – тряхнул меня так, что едва голова не оторвалась. И потащил в баньку.
Я ногами перебираю-перебираю, да они в валенках разъезжаются, не слушаются, голова, кажется, большая-большая стала – боли много.
Откуда узнал? Как? Кто? Кто видел-то?
Страх внутри горячим камнем перекатывается – от глаз к рукам, от рук по спине вниз, к животу.
Он меня приволок в баньку, да прямо в предбаннике юбку и задирает.
А я ему тихо так, ласково:
«Стой-стой, погоди, что ж ты у меня такой торопливый, уж коли так, так не спеши, дядько, пойдем в парилку, да и веничком меня отходишь».
Я стараюсь разбитым носом шибко не шмыгать и говорить ласково.
Он аж зарычал, заурчал по-звериному:
«Оо-о-на как… нра-а-авится тебе, потаскушке, погорячее!»
«А то поди ж ты… – стараюсь слова выговаривать, – чего б не понравилось-то, такой мужик!»
А сама гляжу в его рожу перекошенную, и аж дурно делается. Ужас с тошнотой вместе к горлу подкатываются, боюсь, вот-вот выплеснутся.
После этих слов он чуть ослабил хватку. И ладно, и хорошо. Я дрожь стараюсь унять, а все никак не могу: руки ходуном ходят.
«Придушу тебя, лярву, – сладко шепчет Сашко, идя в парилку, – опосля и придушу, а потом и фрица того, коли сыщу, и деда твоего полудурочного».
От слов его страшных спина аж занемела вся. Я слышу – за спиной он портки-то расстегивает.
«Погоди, – говорю, – не спеши». И двигаюсь ближе к полке с вениками.
В баньке-то светло, мы с Анджеем пару керосинок сюда притащили, да так они и остались гореть – одна на полу, другая на серединной полке стоит.
«А че мне годить-то, – оскалился он, юбку с меня стащил, а под ней ничего-то и не надето, наклонил вперед, руки вверх завел, притиснул к краю полки да косу на шее поддернул так, что едва дышится. – Ах! – схватил меня за ляжку и руку промеж ног запустил, – а ты уж и готовая!»
Губы кусаю, чтоб не заорать, сама в окно банное гляжу – вон он, дом-то, рядышком, близенько… вон и окошечко чердачное, родное мое, на самом верху.
Я вспомнила, что ножик, которым Анджей ложки вырезал, тут остался, и молюсь, хоть бы он не откатился далеко к стене, не то все, пропала я совсем, руками заведенными шарю-перебираю по полочке. Веник пальцем трогаю, двигаю, а коса на шее натягивается, еще чуть – и
