будто приснилось мне. Будто в голове помешалось – не хотелось мне верить и знать, что это все на самом деле.
И вспомнила, как дед мне рассказывал, что на дальнем хуторе двух сестер, снасильничанных и удушенных их же косами, нашли. Уж не Сашко ли это был? Мне он тоже косу на горле затягивал.
Вынырнула я из мыльной водицы, трогаю – лицо расквашенное, больше почему-то губа разбита, не нос, и на щеке здоровая ссадина – это я по дровишкам-то проехалась. Так и сидела, пока вода в корыте не остыла совсем.
Один раз Анджей с чердака своего выглядывал да спрашивал, как я. А я снова отослала его наверх, думая о том, что не было бы его, так и всего остального б наверняка не было.
Мне нужно было увидеть Сашко и убедиться в том, что я это не придумала и мне не приснилось. Вылезла я из корыта, в простыню замоталась, дверью – скрип, и в баньку по холодку бегом – а там мертвяк – мертвеее мертвого, лежит как есть.
Стою, гляжу: «Это я его убила. Я убила. Я!»
Вспомнила, как нож входил в тело, будто в масло – легко, играючи. Голова вдруг поплыла и так дурно сделалось, что ухватилась я рукой за стену, да по ней на пол и стекла. Сижу, будто в глухой серой пелене – вечер наползает в низкое окно баньки, пахнет ржавой застоявшейся кровью и человечьим смрадом, а я и встать не могу – ноги ослабли. Так и сижу, притулившись к стене, – мерещится мне, что стены баньки становятся теснее, сжимаются, обступают со всех сторон. А мне кажется: и ладно, и поделом! Поглядела я покойнику в холодный затылок, отдышалась, уняла сердечко, что трепыхалось пойманной рыбешкой, подождала, пока дым в голове рассеется, чувствую – руки-ноги еще слабые, что соломой набитые, но встать могу – поднялась, да и домой добрела, там воды подогрела да снова в корыто плюхнулась. Вспомнила, как странно глядел на меня Сашко, когда мы Люську хоронили, как сказал он дед Мирону «сочтемся». Он уже тогда знал про Анджея? Но откуда? И он ли один? Цыган проклятый! Страх пробирался холодной змеей внутрь. Что же дальше?
Воспоминания вставали передо мной прожитыми минутами – я сомкнула веки и снова почувствовала запах той мыльной воды, морозного дня, гулкую тишину лесного дома и перестук дятла в лесу, который я слышала тогда, всем телом ощущая, как остывает вода в деревянном корыте и мыло щиплет раны.
– Бабуль, – прошептала внучка, – ты… не спишь?
– А? – я открыла глаза. – Нет, милая, не сплю. Не хотела я тебе всего рассказывать, да куда деваться, ты уже взрослая, чтобы меня понять.
– Бабулечка, – вскочила она с кресла и ко мне на кровать, – я так тебя люблю!
Обнимает, целует в щеки. Хорошая моя девочка.
– Я бы сама этого гада мерзкого убила! – а в глазах праведный гнев.
– Ш-ш-ш-ш… что ты, – улыбаюсь ей ласково, – не бери грех на душу, и в мыслях тоже не бери. Никогда не знаешь ты, кто стоит смерти, а кто нет. Не тебе это решать.
– Но ты же решила! – она отстранилась, удивляясь.
– Это он решил, – я посмотрела на часы. – Глянь, скоро уж утро. Тот, кто нападает, Ксюш, всегда должен быть готов умереть. Я не хотела его убивать, мне просто хотелось выжить самой.
– Да-а-а-а… – кажется, она удивилась моей мысли, – а что сказал тогда твой дед? И вообще, что было дальше?
– А дальше мы идем спать, – я убрала из-под головы одну из подушек, – завтра у нас длинный день, ты ведь помнишь, да?
– Угу, – кивнула она, потирая глаза, – я из института не поздно приду, сразу к Денису, потом на почту, потом домой, ты мне позвони, расскажи, как там дед Вася, ладно? И можно ли к нему. Если можно будет – я сразу и подъеду.
– Ладно-ладно, – улыбаюсь, – иди спать.
Глава 9
Ксюша 1982
Я знала, что надо уснуть, что завтра и правда непростой день, но не могла. Я все думала о том, что рассказала бабушка. Как это все? И как много я о ней не знаю. Знает ли кто-то еще? Мама? Дед Вася? Господи, хоть бы он поправился…
После института я клевала носом в автобусе, смутно перебирая в памяти сегодняшний день. Над дверями нашей анатомички красовалась надпись: «Hic mortui vivos docent». Латынь, разумеется. «Здесь мертвые учат живых».
И я подумала, что это не всегда и не только про анатомию. Наши мертвые нас, живых, и так многому учат.
Честно говоря, я не знала, что говорить Денису. И как говорить, и вообще…
– Заходи, – он открыл дверь сразу, – твоя бабушка ездила к нему? Я ездил утром, меня не пустили, сказали, что несовершеннолетний. Нельзя одному. Бред какой-то!
Он явно был зол.
– Бабушка днем должна была, – я стояла в прихожей, – но я с учебы сразу к тебе. Ты… ел что-нибудь?
Он посмотрел на меня круглыми глазами, потом кивнул:
– Ел.
– Слушай… – я не знала, как подступиться, – бабушка сказала, что надо бы телеграмму дать.
– Телеграмму? – не понял он.
Мы так и стояли возле двери. Я расстегнула пальто, но не разделась, а он и не предлагал. И запах… какой-то странный.
– Ну, твоей маме в Воронеж.
– В Воронеж? Маме? – он кивал, как болванчик.
– Деня! – не выдержала я. – Да что с тобой? Погоди… – да ты пьян!
Я отошла на шаг, вглядываясь в его лицо – точно! Старается держаться, но, кажется, в стельку!
– Кошмар! – не дожидаясь приглашения, я разделась, пошла на кухню и открыла холодильник.
– Т-ты что хозяйничаешь? – он попробовал возмутиться.
– Ты где взял? – скривилась я. – У деда? В смысле, у отца?
– О чем ты? – он старался бодриться.
Я доставала из холодильника яйца, молоко, сыр, кабачковую икру в банке и остатки перловки:
– Хлеб есть?
– Н-не знаю, – он оперся на стену.
– От тебя разит как из пивной бочки, – я замахала на него рукой.
– Че те надо? – неожиданно грубо спросил он. – Че ты тут ходишь?
Мне стало не по себе. Вообще-то он был здоровый парень несмотря на свои 15 лет.
– Сядь и закрой рот, – огрызнулась я, – тоже мне, нашелся! Я здесь потому, что бабушка попросила, а не из-за тебя. Нужно матери твоей дать телеграмму, в Воронеж. Телефона же там нет?
– Нет, – спокойнее ответил он.
– Ну вот!
Денька побледнел, отлип от стены:
– Я… щас…
И нетвердой походкой утопал в коридор. Я услышала, как хлопнула дверь туалета
