больнице, я только от него. Инфаркт, – бабушка смотрела на меня потухшими глазами, – в реанимации.
Ноги подкосились, и я опустилась рядом с ней на диван.
«Дед в больнице. Инфаркт» – какой-то чужой, не мой голос сухо звучал внутри.
Тикал будильник. Навязчиво и громко. И мне впервые захотелось грохнуть его об пол, чтобы наконец замолчал.
– Как?! Что?!
– На работе ему стало плохо, – она посматривала на меня, – отпросился домой, а дома уж ему Денис «Скорую» вызвал.
– Денька?
В бабулиных пальцах мелькали мелкие бумажки с именами и номерами телефонов.
– Черт, да где же это? А, вот! – руки замерли с одной бумажкой, написанной химическим карандашом. – Она глянула на меня. – Погоди, – и подошла к телефону.
– Алло, да, могу я услышать Павла… Константиновича? Да, здравствуйте, – ее голос изменился, стал отрывистым и деловым, – это Анна Бондарь беспокоит. Спасибо. Подожду.
Я удивилась тому, что бабуля назвала свою девичью фамилию, а не теперешнюю, и тоже вышла в коридор. Там на небольшой круглой тумбочке стоял телефонный аппарат и рядом стул, чтобы можно было присесть и поговорить, но бабушка стояла.
Лицо ее выражало напряженное ожидание.
– Привет, Паш… Да, повод так себе, но что делать. Мой муж. Хорошо, диктую – Василий Иванович Смолич, тысяча девятьсот двадцать третьего года, одиннадцатого мая. Да, в реанимации. Инфаркт. В больнице скорой помощи. Хорошая? Мне тоже так говорили. Сейчас сказали – состояние тяжелое, но не критичное. Да, могу, конечно, днем? Конечно, как скажешь. Хорошо, перезвоню. И тебе! Да, я поняла, что торопишься. Спасибо огромное! Есть за что! – она напряженно улыбнулась. – И я тебя! Хорошо. Спасибо, Паш.
Она положила трубку и устало опустилась на стул.
– Бабуль?
– Да это так, старый знакомый, – она провела ладонью по лбу – пальцы подрагивали.
– А что дед Вася-то? – я присела возле нее на корточки. – И как ты узнала? И как это случилось?
– Не знаю, – бабушка пожала плечами, – меня к нему не пустили, я ж ему… никто. Просто сказали, что состояние средней тяжести – поди пойми, что это значит.
– Наверное, значит, что неплохо, – мне хотелось ее подбодрить.
– Денис позвонил на работу, – она смотрела в стену, – я сразу туда и поехала. Денис сказал, что Вася с работы рано пришел, сказал, полежит, а потом он к нему в комнату зашел, воды принести, а тот за грудь держится и по кровати сползает. Сразу в «03» и позвонил.
– Господи… – я чуть запнулась, – а… Олеся была у него?
– Денис сказал, что она сейчас у матери своей. У нее мать болеет. Отпуск взяла на три недели – и в Воронеж. Это мне Денис сказал.
Я смутно вспомнила вокзальную кассу, высокого мужчину в очках с интеллигентной бородкой, стоящего рядом с дедовой женой… Ну да, в Воронеж, к больной маме…
Выйдя пару шагов в кухню, я глянула на часы:
– Может, к Деньке сгонять? Он же там один. Не поздно еще – начало десятого.
– Я к нему заехала после больницы, – бабуля поднялась со стула, – может, у тебя завтра получится к нему после института?
– Заеду, – я спохватилась, – давай-ка, садись, я сейчас быстро ужин разогрею.
Она села на стул и чуть откинулась на спинку:
– Устала.
Пока я разогревала картошку на сливочном и обжаривала кругляшки колбасы, мысли обгоняли одна другую: «Как это могло случиться? Ведь дед Вася… он же сильный, веселый, он же… У него не может быть никакого инфаркта… Реанимация… господи, какая реанимация?» И вспомнила – Денька говорил, что видел, как отец за грудь хватался. Слезы подступили к горлу. Он же не умрет? Он же не может умереть!
Я украдкой смотрела на бабушку – она сидела, прикрыв глаза.
– Может… маме позвонить? – я тут же поняла глупость сказанного.
К чему сейчас маме на третьем месяце известие об инфаркте отца?
– Если станет совсем плохо, – холодным голосом сказала бабушка, – тогда будем звонить, но я очень надеюсь, что все обойдется.
И я поняла, что она имеет в виду под «совсем плохо» – это когда НЕ говорить маме будет уже нельзя. Упаси господи.
– А… Олесе? – честно говоря, я понятия не имела, что будет, если позвонить ее якобы больной матери в Воронеж.
– Денис сказал, что телефона там нет, так что придется отправлять телеграмму, делать нечего. Сходи с ним завтра на почту, дайте молнию.
Выкладывая на тарелку еду для бабушки, я почувствовала, что тоже проголодалась:
– На, ешь, я сейчас и себе погрею.
Я не знала, что делать. Как делать. И… как завтра.
Бабуля повернулась к столу и улыбнулась мне:
– Спасибо, Ксюшка, что бы я без тебя делала!
– Ладно тебе, – мне была приятна ее похвала.
Потом мы обе стучали вилками, а закончив, бабушка снова чуть откинулась на стуле, но ее лицо было не расслабленным, а сосредоточенным:
– Днем поеду в больницу, меня должны пустить, с врачом поговорю. А ты… после института…
– Да, помню, зайду к Денису, дадим телеграмму. Ба… а мне к деду можно? Он же… в сознании? Он будет рад меня видеть. Наверное, рад.
Она посмотрела на меня, а потом мимо меня на настенные ходики – гирька уныло свесилась и едва не касалась пола.
Я проследила ее взгляд, встала и подтянула гирьку в виде еловой шишки наверх.
– Конечно, рад, – улыбнулась она, – и как только будет можно, ты обязательно его навестишь.
Я вздохнула… «как только будет можно» … Дед-дед… мой любимый дед Вася! Его белесые, седые уже волосы, нос картошкой и широченная улыбка! Как это вообще может быть?
«Не умирай, пожалуйста, не умирай!»
Я помыла посуду, оглянулась на бабулю, которая все еще сидела за столом, посмотрела на шкатулку, так и стоящую на подоконнике, будто забытый под новогодней елкой «ничейный» подарок.
Они познакомились в партизанском отряде, ну, насколько я знала.
– Пойдем спать, – я скорее утверждала, а не спрашивала.
– Пойдем, – эхом отозвалась она.
Сон не шел, я ворочалась с боку на бок, вспоминая все, что уже успела выучить о сердечно-сосудистой системе и сердце в принципе. Может, пойти на кардиолога, а не вирусолога – тоже интересная специальность.
Ближе к часу ночи я услышала какое-то шебуршание в бабулиной комнате, шаги, испугалась, встала:
– Ба? Ты как? Все хорошо?
– Да, – услышала я голос из кухни, а следом тонкий писк дверцы от буфета.
Я вышла на кухню.
Тускло горел ночник, удлиняя тени, бабушка в халате поверх ночной сорочки накапывала себе корвалол:
– Уснуть не могу, а завтра много дел, ты давай, ложись, все хорошо.
– Да уж, – я указала на корвалол.
– Это так, для сна, – она поставила пузырек
