восстановить плоть, но выходило очень скверно. Последняя цепь отказывалась поддаваться воли князя. Она держалась упорно и била по рукам холодом Белой Бездны. Держась за неё, Северин чувствовал зов твари: она звала его к себе, вниз, к единому миру без имён, к вечной сытости, спокойствию и концу без всякой боли.
— Не сегодня, — сказал он и схватил свободной рукой череп Нерика, с размаху ударив им по печати на цепи.
Кость рассыпалась прахом, последняя печать лопнула, цепь почернела и осыпалась. Крышка саркофага открылась сама собой.
Внутри не было никаких украшений, которыми украшают футляры своих любимых мечей знатные персоны. Ни камней, ни золота, ни гербов. Нарушитель Цикла просто лежал на голом железе саркофага.
Длинный и прямой, этот полуторный меч был выкован из чёрного металла Тенебрии. Он был отличным продолжением ночи, в которой жил Северин. Лезвие почти не отражало свет. На нём не было лишних украшений. Вдоль середины лезвия шла тонкая линия, похожая на затягивающуюся рану. Рукоять была обмотана чёрной кожей. Гарда была простой, тяжёлой, с двумя выступами, похожими на оборванные крылья или суставные кости, с которых ободрали мясо.
Погребённый князь протянул руку к Нарушителю. Голоса замолчали. Наступила полная тишина. Он взял меч обугленными руками и холод его власти тут же поднялся от ладоней через руки к плечам и груди вампира. Этот холод не был болезненным, но он был тяжёл и был похож на требование о взаимной службе. Северин ощущал пустоту внутри клинка, предназначенную для душ. Он поднял меч над головой, знаменуя этим жестом начало новой эпохи Эрелона.
Глава 11. Показательная Казнь
Клинок был разборчив — той особенной разборчивостью, что даётся лишь существу, пережившему достаточно веков, чтобы перестать довольствоваться первым, что подвернётся под руку. Нарушитель не принимал случайной смерти, ведь такая смерть годится разве что червям. Не принимал он и жертвы, убитой в слепой ярости: кровь, пролитая в гневе, портится в жилах быстрее, чем вино, забытое на солнцепёке, от которого после этого остаётся только горечь. Клинку нужна была душа, которую Северин отнимет у Белой Бездны осознанно, глядя ей — если у бездны есть глаза — прямо в лицо, точно понимая, чего это будет стоить.
Не уничтожить душу, а украсть. Разница между этими двумя словами была для Северина не тоньше волоса, но и не грубее пропасти — она была всем, ради чего он всё ещё существовал.
Город просыпался неохотно, как просыпается всякий человек, которому нездоровится: сначала ударил малый колокол, потом второй, более низкий, будто вторя первому, потом третий — и с этим третьим ударом над крышами разлился тот особый сумрачный свет раннего утра. Утреннее очищение началось в срок, как всегда, столетие за столетием, с тем упрямым постоянством, с каким тикают часы в заброшенном доме.
Северин был рад этой пунктуальности так, как радуются старому знакомому, чьи сюрпризы и недостатки давно перестали удивлять.
— Этот город так услужлив!.. — произнёс он вслух.
Он не поднимался на поверхность из ямы по лестнице — обратно он скользил, растворившись в тенях. Нарушитель Цикла не противился этой метаморфозе и без всяких проблем поддавался магии Северина. Кости, устилавшие дно ямы слоем в человеческий рост, шептали ему вслед имена — не все разом, не хором, как раньше, а теперь уже вразнобой. Нерик, Эдран, Мара… Все украденные у него души стояли за его спиной плотной вереницей, безмолвной свитой, которую он давно перестал пересчитывать, потому что счёт этот был счётом его собственных поражений, а поражения, в отличие от вина, не становятся слаще с годами.
Когда Северин вышел через нижнюю дверь под помостом, казнь уже началась. Утренняя площадь была скупа на зрителей: утром очищения стоили дешевле, чем вечером, и приходили на них не за зрелищами, а по нужде — родственники бедных; жрецы в серых рясах, пахнущих ладаном и воском; пара торговцев письмами, коротавших время до открытия лавок; мальчишки-подручные при палачах, давно привыкшие к виду отрубленных голов.
Главный палач стоял прямо под Колоколом — не тот исполинский, обозный очиститель, чьё имя гремело по всей провинции и которого Северин истыкал копьями, а другой, главный палач Мёртвого Колокола. Это был сухой, жилистый человек с лицом обыкновенного ремесленника. В руках он держал длинный меч, прекрасно отполированный, а перед ним, на камне, истертом тысячами людей, стоял старик, обвинённый в укрывательстве должника — преступление, за которое полагалась смерть.
Жрец оглашал сведения нараспев, тем особым голосом, которому годами учат в семинарии:
— Имя очищаемого… — начал он, важно косясь на бумагу.
Северин ступил на помост, не таясь. Из-под тени капюшона Волчьего Траура сверкали багровыми огнями глаза. Руки свои он обмотал рваньём, найденным ещё в яме, иначе солнце спалило бы его заживо. Люди не сразу заметили его: многие из них смотрели в пол. Первым обернулся мальчик-подручный при палаче. Он увидел бледное, почти фарфоровое лицо, чёрный кафтан, рассечённую надвое золотую голову волка на вороте и тёмный меч в руке. Мальчик открыл рот, чтобы набрать воздуха и закричать, но Северин приложил указательный палец к своим губам, дав понять, что лучше этого ему не делать.
Жрец, ничего не замечая, продолжал петь литанию:
— …после звона будет упокоено в милости Белой Бездны…
Палач поднял меч движением, отточенным годами до автоматизма. Северин подошёл сзади, неторопливо, спокойно, и произнёс одно только слово, тихое и от того слышать его было жутко:
— Эй, палач.
Палач не ожидал этого и обернулся, почти в то же мгновение. Он успел выдохнуть лишь начало вопроса:
— Кто…
Нарушитель Цикла вошёл ему под рёбра мягко и легко. Тёмное лезвие скользнуло сквозь плоть и на одно долгое мгновение вся площадь Мёртвого Колокола замерла от удивления, будто видела здесь смерть первый раз в своей жизни.
Палач выдохнул медленно и тяжело, его меч выскользнул из ослабевших пальцев и упал на камень с металлическим, почти музыкальным звоном. Глаза его расширились от ужаса: такой привычный путь вниз, в который он отправлял казнённых, теперь полагалось пройти и ему самому. Северин держал его на клинке, как коллекционеры держат свою первую бабочку на булавке — бережно и ласково, и так же ласково, насколько мог, сказал ему:
— Смотри, плешивая собака, смотри на меня, — и потом, уже крича, продолжил, — Все смотрите! Он не отправится к Помойной Белой Яме, теперь он принадлежит мне! — и он впился в его шею так, что кровь брызнула наружу.
Северин внимательно наблюдал за тем, как душа медленно
