бесконечную войну с самим собой.
Вампир отступил в тень у основания арки, но не растворился в ней полностью — белый камень площади сопротивлялся тьме с неожиданным упрямством, а тонкий колокольный звон жреца резал её на неровные клочья. Но между палаческими столами, под помостом, у чаш и крюков, между разбросанными телами всё же хватало тёмных промежутков, годных для его магического искусства. Он скользнул в один из них, вынырнул из другого — и оказался за спиной стражника с взведённым арбалетом.
Удар! и пятый голос заверещал внутри Нарушителя.
— Не туда! Не туда!
Северин вздрогнул, потому что вместе с криком в него хлынуло чужое воспоминание: женщина месит тесто у очага, маленькая девочка прижимает к груди деревянного волка. Всё это освещает тёплый, домашний свет от печи. Затем — тот же арбалетчик хохочет на казни человека, не сумевшего расплатиться по долгам.
Воспоминания приходили сами, вслед за каждой пойманной душой, но не цельными картинками, а острыми противоречивыми осколками. Во всех этих людях не было чёткого разделения на чёрное и бело. Палач мог смеяться над казнёнными на площади, а дома быть заботливым отцом для своих детей. И это раздражало Северина сильнее, чем сами крики пленников, ведь места для чистой, спокойной ненависти к убиенным оставалось всё меньше и меньше.
Трое стражей одновременно бросились на него: один — с сетью, двое других — с короткими мечами наперевес. Первый бросил сеть, но Северин рассёк ее клинком надвое прямо на подлёте. Проклятый князь рванул стража на себя, вынырнув из тени арки прямо перед ним и вогнал Нарушитель Цикла ему в живот снизу вверх. Лезвие вышло из-под лопатки. Нить души появилась мгновенно, дрожащая, готовая к похищению. Нарушитель забрал своё. Второго стража он ударил уже точнее, без прежней спешки. Клинок вошёл под рёбра, рукоять дрогнула в руке, живая ещё душа рванулась было прочь, но Северин вцепился в неё всем своим существом, не позволяя ускользнуть.
Голоса мёртвых заполняли клинок бранью и проклятиями — грубыми, беспорядочными, честными в своей ярости. Третьему стражу он попросту сломал шею голыми руками — и в тот же миг понял свою ошибку: душа ушла вниз раньше, чем Нарушитель Цикла успел коснуться тела, оставив его ни с чем.
Белая Бездна вздохнула где-то под площадью — протяжно, удовлетворённо, — и Северин разглядел в этом вздохе насмешку над собой. Необходимо было перехватить инициативу, поэтому Северин устремился к балкону. Туда, где обосновался жрец с колокольчиком, призывавший к порядку. Увидев это, тот поторопился отступить, а побег его прикрывали храмовники в белых плащах. Это уже были не обычные стражи, а люди Белой Бездны, следовательно, владели оружием, укреплённым серебром. Эти пока ещё держались крепко, без всякой паники на их лицах. Пока… Фанатик, как известно, уверен в своих силах и стоек ровно до того момента, когда ему снисходит откровение: его Бог не сможет спасти его жизнь.
Один из них поднял белый фонарь, другой стал раскручивать длинную цепь с крючьями, позвякивающую при каждом движении. Северин остановился у подножия балкона.
— Не подходи, гниломразь! — произнёс храмовник с фонарём, — ты стоишь своими мерзотными ногами на площади города, в котором всякая смерть по праву принадлежит нашему Богу. Даже твоя. Осознай собственное убожество, склонись и дай умилостивить тебя!
— Здесь, перед тобой, есть только одно божество — это я. Почему бы в таком случае тебе не преклонить колени, плешивая собака? — крикнул Северин в ответ.
— Я — капитан храмовников Церкви Белой Бездны. Не в моих правилах кланяться неупокоенным трупам!
Цепь взвилась и полетела вниз. Северин не стал уклоняться — поймал её на клинок нарочно. Крючья тут же обвили Нарушитель Цикла, и по чёрному металлу разлилась белая, жгучая магия, от которой у князя на мгновение потемнело в глазах. Голоса внутри меча разом вскрикнули:
— Да! Да! Тяни нас к свету!
Северин улыбнулся и потянул, вот только тянул он не души к свету, а цепь на себя. Со всей силой. Храмовник плохо знал излюбленные приёмы вампира и явно не ожидал, что его самого потянут вниз. Бедняга перелетел через невысокую каменную ограду балкона и грузно рухнул на помост. Кости его сломались от удара, но он ещё дышал, цепляясь за жизнь. Когда Северин демонстративно вонзил Нарушитель Цикла ему в грудь, всё было кончено. Ещё одна душа оказалась в темнице.
Белый фонарь ударил сверху белым столбом света. Северин вскинул руку, заслоняясь, но свет всё равно обжёг лицо. Он отшатнулся. Храмовник с фонарём спрыгнул на нижнюю площадку, держа перед собой светильник, точно щит, — и молодой жрец за его спиной всё звонил и звонил в свой малый колокольчик, не переставая ни на мгновение.
Северин понял: прямой удар здесь не пройдёт. Он ощутил вокруг себя весь город разом — тела на помосте, кровь в желобах, тени под палаческими столами, страх толпы за оградами, запертые ворота, ведущие наверх лестницы, дома плакальщиц за углом, лавки, торгующие письмами приговорённых. Мёртвый Колокол был устроен для смерти обрядовой, размеренной — но не для настоящей битвы. На площади было слишком много вещей, созданных руками людей, свято убеждённых, что умирать здесь будут только те, кого приговорил суд Белой Бездны.
Он ударил ногой по ближайшему палаческому столу. Тяжёлая доска с грохотом опрокинулась, инструменты рассыпались по камню. Храмовник с фонарём невольно скосил взгляд на шум — и этой доли мгновения хватило, чтобы Северин метнул в него один из подобранных крючьев. Целился он, однако, не в самого храмовника, а в его фонарь.
Белый плафон треснул. Свет вспыхнул ярче прежнего, но на один краткий миг утратил форму и расплылся бесформенным пятном. Этого хватило с избытком.
Глава 13. Кровавая Круговерть, часть 2
Разбившийся фонарь перестал рассеивать тени на мостовой, и Северин скользнул в тень, отбрасываемую самим храмовником, которая соединялась с арочной тенью, и вышел у него за плечом — быстро и бесшумно. Нарушитель Цикла вошёл ему в спину и вышел из груди единым слитным движением. Кровь брызнула в лужу другой крови, создавая аппетитный звук.
Душа храмовника оказалась неожиданно тяжёлой — не потому, что была сильнее прочих, а потому, что вера в собственную принадлежность Бездне сделалась для неё якорем, а Белая Бездна тянула за этот якорь снизу с неослабевающим упорством. Впервые за всю ночь Северин почувствовал настоящее, полновесное сопротивление.
Клинок дрожал в руке. Голоса внутри взвыли на все лады: жрец молился, палач вопил от ярости, а стражи
