не было даже этой утешительной, предсмертной лжи. Он просто-напросто ничего и никого не отпускал на свободу.
Северин остановился у распростёртого тела мальчика-подручного. Тот оказался жив. Спрятался под опрокинутым столом, зажав рот обеими ладонями. Глаза его были огромными, полными слёз, но он не закричал ни разу — хороший, крепкий инстинкт для такого юного возраста.
Северин присел перед ним на корточки.
— Как твоё имя?
Мальчик молчал, дрожа всем телом.
— Назови имя, — мягко произнёс Северин.
— Т… Тавен.
— Тавен, — повторил он со странной, почти сочувственной интонацией. — Ты помогал здешним палачам?
— Я только носил воду. Мыл столы после казней. Я никого не убивал!
— Но смотрел на казни.
— Все смотрят, — тихо ответил мальчик, будто оправдываясь.
Северин невесело усмехнулся.
— Да, это верно. В этом городе все только и делают, что смотрят на чужую смерть — покуда не наступает их собственная очередь идти на плаху.
Он вполне мог бы убить его прямо сейчас. Нарушитель Цикла молча ждал этого, не требуя, но выжидая с прежним терпением. Душа мальчика оказалась бы лёгкой добычей. Белая Бездна тоже терпеливо ждала своего часа: в городе Мёртвого Колокола даже страх невинного ребёнка был давно и заранее вписан в обеденное расписание Бездны.
Северин молча убрал клинок в ножны.
— Беги отсюда.
Тавен распахнул глаза шире прежнего.
— Что?
— Беги — и расскажи всем, что видел собственными глазами этой ночью.
— Кому мне рассказывать?
Северин посмотрел на треснувший Мёртвый Колокол долгим, тяжёлым взглядом.
— Всем, кто ещё продолжает думать, будто смерть в этом мире принадлежит одному-единственному Богу безраздельно. Скажи им, что воспрял из темноты новый бог. Кровавый Бог.
Мальчик кое-как выбрался из-под стола, попятился, а затем бросился бежать со всех ног к дальним воротам площади. Немногочисленные уцелевшие горожане молча расступались перед ним, будто он нёс на себе самую настоящую чуму.
Северин выпрямился в полный рост.
У самого края площади застыл старый торговец письмами — тот же самый, что годами исправно продавал чужие предсмертные исповеди за медную монету. Он весь дрожал крупной дрожью, но почему-то не убегал прочь вместе с остальными. В скрюченных руках он по-прежнему сжимал пачку чужих писем.
— Господин… — начал он неуверенно, — что же нам теперь делать?..
Вопрос прозвучал жалко. Город Мёртвого Колокола, сами его жители, потеряли самое главное — Мёртвый Колокол, а с ним и смысл существования. Северин медленно обвёл взглядом лавки, притихшие дома плакальщиц, белые камни площади, наглухо запертые ворота, высокую арку, огромный Колокол с расползающейся трещиной и бессчётные тела тех, кто ещё сегодняшним утром олицетворял собой непреложный закон Белой Бездны.
— Продолжайте торговать, как и прежде, — сказал он наконец. — Вы же ремесленники, а не жрецы.
Старик побледнел ещё сильнее прежнего.
— Но… как же очищения…
— Сегодня очищения не будет.
— А завтра?
Северин поднял Нарушитель Цикла над головой. Голоса внутри него дружно взвыли, точно целый подземный город, восставший против своих оков.
— Готов поспорить, что завтра в город войдёт целая армия храмовников. Многих казнят за просто так, чтобы остальным неповадно было, а в целом всё вернётся на круги своя. Война только начинается, старик. Всё самое интересное ещё впереди.
Он направился к центру опустевшего помоста неспешным, тяжёлым шагом. Колокол над ним по-прежнему молчал. Трещина на его боку стала заметно шире прежней, но металл, вопреки всему, пока ещё держался. Чтобы разбить Колокол окончательно, требовалось много больше жертв. Неизмеримо больше.
И Северин с холодным ужасом осознал, что эта мысль отчего-то давно уже не пугает его так, как должна была бы пугать любого разумного человека. Именно в этом заключался настоящий, неподдельный ужас всего произошедшего. Он уже начал вести счёт, но не людям как таковым, а их душам.
Князь смотрел на притихший город и видел перед собой не испуганную толпу, а всего лишь пищу, которую вполне можно было отнять у другого. И всё это не потому, что искренне ненавидел каждого из этих людей в отдельности, и не потому, что каждый из них был поголовно виновен перед ним, но лишь из-за того, что Белая Бездна терпеливо стояла под каждым из них, ожидая своего часа. Оставь он их умирать обычной, простой смертью — и голодный Бог останется сыт по-прежнему. Убей их клинком — и они станут узниками Нарушителя.
Выбора между подлинным милосердием и подлинной жестокостью, как оказалось, попросту не существовало в этом мире. Существовал лишь выбор между ненасытной пастью и беспросветной тюрьмой.
Молодой жрец, выходит, был совершенно прав. Северин действительно стал маленькой Бездной, выкованной из железа. Он взглянул на Нарушитель Цикла долгим, задумчивым взглядом.
— Значит, таков единственный путь, — произнёс он тихо, точно давая некую торжественную клятву самому себе.
Голоса внутри клинка отозвались на эти слова настоящей бурей.
Он стоял посреди площади, сплошь усеянной мёртвыми телами, под треснувшим боком Мёртвого Колокола, среди людей, разом позабывших, кому теперь следует молиться. В руке его покоился клинок, до краёв полный чужих голосов. Под ногами лежал целый город, а глубоко под самим городом молчал их древний Бог, впервые за долгие века лишённый весомой части своей законной пищи.
Северин медленно поднял лицо к треснувшему Колоколу.
— Слушай меня внимательно, Помойная Яма, — произнёс он с полной, ледяной убеждённостью, — Это был только первый шаг, первый бой. Впереди долгая, тяжёлая война на истощение.
И в наступившей вслед за этими словами тишине десятки плененных душ закричали разом, все как одна, — будто каждая из них уже отчётливо знала: Северин Дорн сделает всё возможное для того, чтобы в Нарушителе Цикла не осталось ни одного свободного места для душ. И он будет наполнять его, пока Белая Бездна не сдохнет от голода.
Глава 15. Обитатель Сторожевой Башни
Дорнхольд встретил Северина, покрытый облаком чёрного дыма. Он не был похож на дым от пожара и поднимался тяжело и размеренно. Над башнями висела Траурная Завеса — чёрная и низкая, точно чей-то исполинский саван, растянутый на невидимых кольях. День под её сенью сделался тусклым и почти пригодным для того, чтобы мёртвый князь мог наконец пройти по собственному двору, не опасаясь мгновенной казни, приготовленной ему солнечным светом.
У ворот стояли повешенные. Точнее говоря, те, кто прежде был повешен, а теперь исполнял свою последнюю службу с усердием, недоступным при жизни.
Старый Брам держал копьё обеими руками так же крепко, как держал его последние сорок лет. Шея его так и осталась переломанной набок, голова клонилась под неестественным углом, но мёртвые пальцы сжимали древко куда увереннее, чем сжимал бы его любой живой страж, измученный
