мне не изменяет память, вы казнили меня без всякого на то права! Прямо здесь, на этой площади!
— Но ты вернулся, дерзкий щенок, значит услышишь приговор снова, но в этот раз у тебя не получится вернуться! — он жестом дал сигнал страже занять боевые позиции.
— Никак вы не научитесь тому, что победить у вас не выйдет. Слушайте, вы! Люди Мёртвого Колокола! Я вернулся, чтобы создать новый порядок! Я — Северин Дорн! Всякий из вас, кому осточертело кормить невинными душами эту жирную, помойную яму, которую они зовут Белой Бездной, присягните мне на верность! Дорнхольд примет вас! Мы развяжем войну, которая затянет в кровавую круговерть всех этих фанатиков!
Храмовники разошлись широким полукругом, окружая площадь под ропот людей. Белые фонари их поднялись над головами единым жестом, и их безжалостный свет начал выжигать спасительные тени одну за другой. Князь почувствовал, как кожа на лице и руках болезненно стягивается: старые ожоги, оставленные цепями и печатями в Яме тысячи горл, раскрывались заново, точно едва затянувшиеся раны. Кровь, выпитая в бою, силилась залечить плоть, но белая магия храмовников упорно этому препятствовала.
Нарушитель Цикла, преисполнившись предвкушением, сделался ощутимо тяжелее.
— Ты хочешь их? — тихо спросил Северин у клинка, словно говорил с живым существом.
Новый голос, до того момента хранивший молчание, возник в сознании Северина. Этот последний голос был новым, но он не принадлежал ни одному из пленников. Быть может, он исходил из самого клинка, из глубины древнего вместилища душ, а может и из памяти тех давно сгинувших мастеров, что когда-то выковали Нарушитель Цикла собственными руками. Северин не понял его происхождения до конца, но смысл был предельно ясен и без объяснений:
Каждая душа, запертая в клинке — это украденная у ненасытного Бога пища.
Каждая украденная тобой душа — глубокий порез на теле самой Бездны.
Каждый такой порез провоцирует беззвучный вопль бессмертного существа, похищающего души.
Храмовники двинулись вперёд ладным строем. Северин впервые за этот бой принял стойку настоящего воина: левая нога назад, клинок опущен низко, плечо расслаблено, дыхание ровное. Именно так когда-то учил его держать меч отец, Роган Дорн, — в те далёкие годы, когда перед ним оказывалось больше одного противника разом.
Первый храмовник ударил копьём с разворота. Северин отбил древко у самого хвата, шагнул вплотную и рассёк ему горло одним движением. Ещё один голос.
Следующий атаковал цепью: Северин намеренно позволил крючьям впиться в предплечье, притянул противника к себе и вогнал клинок под подбородок снизу вверх. Череп раскрылся как бутон весеннего цветка. Ещё один.
Белый фонарь вспыхнул справа нестерпимым столбом света. Северин без колебаний метнул в него мёртвое тело поверженного стража, на миг перед этим заслонившись им, точно щитом, проскользнул под нацеленным копьём и подсёк противнику ноги, а затем прикончил его одним ударом сверху. И снова пополнение.
Гул внутри клинка нарастал подобно надвигающейся буре. С каждым новым ударом к Северину приходили теперь не только чужие крики, но и чужие знания. Один из храмовников помнил, как ломать сомкнутый строй восставших мертвецов при помощи крючьев. Другой отчётливо знал внутреннее расположение городского храма, все его потайные ходы, которые стерёг вместе с напарником. Третий когда-то сопровождал костяные обозы в столицу и видел лицо самого Варенция вблизи. Четвёртый хранил в памяти карту тайного прохода под площадью, ведущего прямиком к архиву со списком казней.
Всё это обрушивалось на него слишком быстро, чтобы успевать разбирать. Северин бил, впитывая с кровью память убитых. Чужие матери качали грудных младенцев где-то в глубине этой памяти; клятвы произносились у алтарей; ночи с продажными женщинами перемежались страданиями детских хворей, давними преступлениями, а иногда и просто беспросветной скукой.
Из-за мелькающих картин он едва не пропустил смертельный удар: серебряный наконечник копья прошёл на волосок от глаза, рассекая щеку до кости. Белая вспышка боли на мгновение полностью ослепила его. Северин зарычал по-звериному, перехватил древко голой рукой и с хрустом сломал его пополам. Храмовник потянулся к поясному ножу, скривив лицо от ужаса. Северин ударил его кулаком прямо в грудь, вышибая весь воздух из лёгких разом. Он мог бы прикончить его голыми руками, без всякого меча, но остановил себя, помня, что душа в таком случае достанется Белой Бездне.
Нет. Только Нарушитель Цикла отныне будет забирать жизнь врагов Северина. Если он вправду вознамерился уморить голодом чужого бога, каждый удар отныне должен быть осознанным и взвешенным, а не импульсивным жестом слепой ярости. Каждая смерть должна становиться добычей. Зверь убивает быстро и бездумно — но тем самым щедро кормит саму Бездну.
Северин впервые за долгое время сумел полностью обуздать собственный голод и ударил именно мечом, а не рукой. В этом заключался второй, куда более важный урок, преподанный клинком: вампир способен убивать ради одной лишь крови. Но тот вампир, который владеет Нарушителем Цикла, обязан убивать ради пленения души, иначе весь смысл его борьбы обращается в прах.
Настоятель, наблюдавший за ходом боя со стороны, быстро понял, что дело оборачивается скверно. Он вскинул обе руки к небу и начал читать молитву, обращаясь напрямую к треснувшему Колоколу:
— Белая Бездна, чистое дно мира, разверзни вновь свою извечную милость, очисти оскверненное святотатцем, верни украденное у тебя достояние… — взмолился он.
Трещина на боку Мёртвого Колокола ответила на молитву и засветилась изнутри бледным светом. Северин тут же почувствовал, как души, покоившиеся внутри клинка, разом рванулись к этому сиянию. Жрецы, храмовники, сам городской палач и все те, кто искренне верил в незыблемый порядок Бездны, потянулись наружу с новой силой. Рукоять клинка обожгла ладонь нестерпимым жаром. Лезвие мелко, судорожно задрожало.
Настоятель продолжал нараспев, не останавливаясь:
— …ибо всякая душа по праву принадлежит Концу, всякое имя обречено на забвение, всякая плоть предназначена упокоению в земле…
Северин бросился к нему напролом, но храмовники тотчас сомкнулись плотной живой стеной. Белые фонари стражей примкнули друг к другу вплотную: свет ударил в грудь вампира, в лицо, в руки — объял его всего. Полы кафтана задымились. Кожа на шее почернела мгновенно, как береста в пламени. Северин отступил на шаг, затем ещё на один. Голоса внутри клинка бесновались, не находя себе места; его пленники тянулись к спасительной трещине Колокола с той же слепой силой, с какой тянутся к щели в крышке гроба заживо погребённые люди.
Северин упал на одно колено, не в силах устоять под напором чужого света и чужой воли.
Люди на площади увидели это. Среди их голосов поднялся первый, но отчётливый вздох надежды.
Северин слышал этот вздох отчётливо, ведь сердце
