этого существа забилось по-новому, выбившись из общего ритма. Надежда живых звучала сладко и упоительно, такая кровь была дороже любой другой — пропитанная светлыми надеждами, она становилась сладкой и густой. Но надеждам этого человека не суждено было сбыться — пришлый из темноты чужак не падёт замертво, а губительный клинок его не будет запечатан вновь. Колокол больше не зазвонит тем же звуком, как и раньше, а плакальщицы и иные ремесленники города не вернутся к привычным делам своим.
Северин медленно поднял взгляд.
— Вам не одолеть меня, — произнёс он совсем тихо.
Вампир вновь полоснул ладонью по собственному лезвию. Едва ли он ясно понимал, что именно хочет сделать, но клинок с радостью принял мёртвую кровь проклятого князя. Это не было заклинанием в привычном смысле слова, ведь владыка Дорнхольда не знал ни единого древнего Слова Силы, ни одной заученной на зубок формулы. Однако, в нём жила память крови рода Дорнов, позволившая ему свершить чудо Кровной Повинности слуг Дорнхольда.
Он произнёс клинку то же самое, что некогда произнёс мёртвецам в крепости:
— Служи.
Тёмная линия вдоль всего лезвия раскрылась мрачной глубокой пастью. Из Нарушителя Цикла вырвалось нечто, что нельзя было описать словами. Это был сгусток тёмной силы, и где он был, там отсутствовал всякий свет, и даже белый свет фонарей храмовников не смог устоять перед ней.
Глава 14. Кровавая Круговерть, финал
Пленённые души, запертые внутри клинка, завопили от ужаса. Сверхестественная тьма, вырвавшаяся сквозь них, заставила их души метнуться в самый дальний угол темницы, в самое сердце клинка.
— Теперь, — сказал он восторженно, — наступать буду я!
Он ударил клинком по ближайшему фонарю — Нарушитель Цикла не разбил стекла, но как будто вырезал саму его болезненную белизну, выкорчевал ее с корнем, оставив пустую, бесполезную конструкцию. Фонарь погас навсегда. Второй удар пришёлся по цепи ближайшего храмовника — князь парировал его удар — и серебряные звенья почернели прямо на глазах и рассыпались горсткой пепла. Лица храмовников исказил подлинный ужас, приправленный осознанием скорой и мучительной кончины. Третий удар! — и грудь очередного человека раскрылась, выпятив наружу лёгкие и сердце. Кровь полила Северина богатым фонтаном. Он впитывал ее всем своим телом, восстанавливая полученные в бою раны и подпитывая свои силы. Души монетками опускались в копилку Нарушителя.
Погребённый Князь теперь двигался совсем иначе, чем в начале боя. Он не стал быстрее, но точность его возросла многократно. Он больше не бросался вслепую на каждый мешок с кровью — клинок собственной волей научил его безошибочно выбирать самый подходящий миг для удара. Человек, как теперь понял Северин, есть сам по себе не только его тело, но ещё и его страхи, память о былых временах и надежды на времена грядущие; а также предопределённая свыше его кончина. Если судьба жертвы — пасть от Нарушителя Цикла, Северин мог увидеть это. Нарушитель знал, какие души принадлежат лично ему, но откуда он обладал таким знанием, Северин знать не мог. Однако теперь, на каждом человеке он видел тонкий белый след от будущего удара Нарушителя Цикла, с которым придёт смерть. Он резал по этим швам с хирургической точностью.
Настоятель, поняв, что бой безнадёжно проигран, попытался бежать к арке под самим Колоколом. Северин дал ему пробежать почти до самых ступеней — а затем просто метнул в него Нарушитель Цикла, точно охотничий нож.
Клинок пролетел над белым камнем совершенно беззвучно и вошёл настоятелю точно между лопаток. Тот рухнул ничком, царапая пальцами каменную ступень в последней, уже бесполезной попытке спастись. Душа его поднялась огромная, ослепительно яркая, разжиревшая на чужих смертях и на собственном многолетнем, тщательно скрываемом страхе.
Белая Бездна взревела из-под самой площади — утробно, яростно, не желая отдавать столь лакомую добычу. Северин протянул руку вперёд.
— Вернись ко мне, мой верный клинок!..
Клинок дрогнул в неподвижном уже теле, точно расслышал зов истинного хозяина сквозь весь этот шум. Северин доподлинно не знал, способен ли Нарушитель вообще вернуться подобным образом, — и всё же потребовал этого со всей возможной твёрдостью. Клинок вырвался из мёртвой плоти и заскользил по камню прямо к его раскрытой ладони, оставляя за собой длинную тёмную полосу. Душа настоятеля потянулась следом, мучительно растянутая между зовом Бездны и притяжением меча.
На одно короткое мгновение Северин увидел настоятеля вовсе не тучным, самодовольным жрецом, а испуганным мальчиком, которого много лет назад впервые привели глядеть на казнь и терпеливо сказали: «Не плачь, дитя. Смотри, это милость». Тогда он заплакал навзрыд. Позже разучился плакать вовсе. А ещё позже научился с той же интонацией учить этому других детей.
Северин перевёл взгляд на трещину, змеившуюся по боку Колокола.
— Право Сильного, — сказал он с расстановкой, — это всего лишь последнее слово победителя, но произносит он его заранее, ещё до самой битвы. Когда битва заканчивается, воплощение воли победителя становится новой реальностью.
Храмовники все до единого лежали мёртвыми. Городская стража почти всем составом была истреблена, завалив своими телами белые камни площади. Немногие уцелевшие держались поодаль, у самых ворот, в узких проходах между лавками и жилыми домами, — но уже толком не понимали, кого именно защищают: город, своего бога, привычный порядок вещей или же просто свою жизнь.
Горожане стояли на коленях, не смея подняться. Плакальщицы молчали, впервые не находя слёз для чужого горя.
На белом помосте вперемешку лежали тела приговорённых, палачей, стражей и жрецов. Кровь неспешно струилась по привычным желобам, но теперь эти желоба казались до странности бесполезными. Город умел собирать пролитую кровь до последней капли — но не умел собрать разбежавшийся, разрушенный смысл собственного существования.
Северин медленно прошёл через опустевшую площадь. Внутри клинка теперь звучали десятки голосов. Ничтожно мало и вместе с тем уже пугающе, невыносимо много, довольно, чтобы отчётливо понять будущую цену этой войны.
Пленники не стали счастливее от того, что Северин отобрал их души у Бездны. Не испытывали ни малейшей благодарности. Не были освобождены в подлинном смысле слова. Время от времени сквозь общий гул прорывались отдельные, яркие воспоминания.
Северин внимательно слушал весь этот нестройный хор, и, слушая, понимал всё яснее. Нарушитель Цикла вовсе не был спасением, как ему самому хотелось бы верить прежде. Это была попросту другая Бездна — закованная в железо, с рукоятью, удобно лежащей в его собственной ладони. Белая Бездна уничтожала души ради собственной вечной сытости. Нарушитель же попросту сохранял эти души, но заточал их в неизбывной муке. У прежней Бездны имелась хотя бы удобная ложь о всеобщем милосердии, а у клинка
