вот оно что…»
Я стояла на ступенях, держась за перила, и впервые чувствовала не дар, который владеет мной, а себя — владеющую им.
— Ксения Дмитриевна?
Голос снизу заставил меня вздрогнуть.
На площадке первого этажа стояла хозяйка — в своём неизменном тёмном платье, с ключами на поясе. Она подняла на меня глаза, в которых было не удивление даже, а скорее осторожное участие.
— Вы бы… — начала она и замялась, подбирая слова. — Вы бы не стояли так в темноте. Сквозит тут. Простынете.
Я медленно убрала руку с перил.
— Да… благодарю. Я сейчас.
Она ещё мгновение смотрела на меня — будто хотела сказать что-то другое, но не решилась. Потом кивнула и, шурша юбками, скрылась в коридоре.
Я осталась одна.
Лестница снова была просто лестницей. Дом — просто домом. Но внутри меня уже не было прежней растерянности. Там, где раньше теснились чужие шёпоты, теперь держалось ясное, спокойное знание:
я могу приказать — и они замолчат.
И вместе с этим знанием вернулась мысль, с которой всё началось.
Матвей.
Я прислонилась плечом к стене и закрыла глаза.
Если мне действительно позволено управлять тем, что во мне живёт… если я не сломлена этим, не подчинена… тогда, может быть, мне позволено и большее, чем я смела думать.
Может быть, я вправе выбирать.
Даже — любовь.
Значило ли это, что Матвей увидел меня, а я его, потому что мы судьба друг друга? Я даже закрыла уши руками. Никогда раньше я не влюблялась так. И, кажется, он тоже.
“Господи, помоги мне, ну пожалуйста”
Глава 15
В этот вечер я впервые почувствовала странное напряжение в груди, которое никак не могло быть связано с прошедшей миссией. Потому что беседа с отцом Филаретом меня воодушевила и чувствовала я себя нормально.
Но сегодня было что-то совсем другое…
Эти несколько дней мы с Матвеем не виделись. Наверное, он выезжал по другим делам, и вся моя жизнь сжалась до коротких прогулок, редких встреч с соседями и попыток найти себе хоть какое-то занятие. Я перебирала бумаги, расставляла посуду на полках, делала заметки, которые сама же потом тут же убирала, чтобы не оставлять следов запрещённого — мыслей о будущем, о событиях, которые только намечаются, о людях и местах, которых ещё не существовало в этой нашей реальности.
Писала на клочках бумаги, аккуратно, мелкими буквами — как шпаргалки, словно боясь, что кто-то посмотрит и узнает больше, чем позволено.
Эти записи были как тихий разговор с собой, попытка понять, как строится будущее, что можно увидеть, а что нет.
Я пыталась заниматься чем-то простым: готовила чай, перебирала перчатки, стирала, мыла пол. Даже приходящую прислугу отпустила, чтобы занять себя сильнее.
И вот, через несколько дней, в двери постучали. На пороге стояли Матвей с Карповым. Я поспешно убрала со стола все свои записки и спрятала их в ящик — лучше им не знать лишнего, лучше мне ничего не раскрывать. Запрещено было говорить, запрещено было показывать, но я знала: эти бумаги — часть меня самой, и хранить их было нужно, чтобы мне не забыть себя.
На столе уже стояла супница со свежесваренным борщом — тяжёлая, фарфоровая, с круглой крышкой. Отверстие для половника выпускало тонкую струйку пара, и в комнате пахло свёклой, говяжьим бульоном и лавровым листом. Рядом лежали ломтики чёрного хлеба в сухарнице, чеснок, тонко нарезанное сало, солонка. Всё было просто и по-домашнему.
— Ксения Дмитриевна, у нас новое дело, — сказал Матвей. — Вы хотя бы отдохнули? Петенька наш до сих пор лежит… ему очень нехорошо.
— Со мной всё в порядке, — я покачала головой. — Говорите, что за дело. Уже хочется заняться чем-то, кроме домашних забот.
Я посмотрела на них — на красные щёки и носы, на заиндевевшие воротники.
— Хотите горячего борща? Только что сварила.
Матвей на мгновение замер и спросил с лёгким удивлением:
— Вы сами приготовили, Ксения Дмитриевна?
Я рассмеялась — коротко и легко. Я так рада была его видеть.
— Ну конечно. Всегда готовила себе сама. Это здесь меня так разбаловали — кухарка, прислуга.
Я взяла половник, приподняла крышку супницы, и из-под неё вырвался густой пар. Тёплый, домашний запах мгновенно вытеснил морозную сырость, принесённую с улицы.
— Садитесь, — сказала я. — Сейчас вы поедите горячего и мы всё обсудим.
Они ели так, будто не садились за стол с самого утра. Ложки стучали о края тарелок, ломти хлеба исчезали один за другим, и даже Карпов, обычно степенный и неторопливый, наворачивал с тем сосредоточенным усердием, какое бывает у очень голодных людей. Матвей ел быстрее, чем позволял себе в обществе, и только иногда, словно спохватываясь, замедлял движение руки.
Я сидела напротив и тихонько радовалась. Было какое-то особенное, почти детское удовольствие — видеть, как им нравится, как тепло разливается по их лицам, как уходит дорожная усталость.
Дом наполнялся живым присутствием, голосами, звоном посуды, и мне вдруг подумалось, что вот ради таких минут стоило варить, ждать, хлопотать.
Когда супница опустела, я убрала со стола, вернулась с чайником, расставила чашки, блюдца, сахарницу. Разлила крепкий, тёмный чай — сначала Матвею, потом Карпову, себе в последнюю очередь. Пар поднимался мягко, окна запотели.
Я села, обхватила чашку ладонями и сказала:
— Ну и всё-таки, какое же это новое дело? По выражению вашего лица, Матвей Сергеевич, и по тому, что вы пришли вдвоём, я понимаю — что-то серьёзное.
Он кивнул, поправил воротник мундира, будто тот внезапно стал тесен, и на секунду задержал взгляд на чае, прежде чем поднять на меня глаза.
— Да. Это, несомненно, серьёзно. Страшно… и пока что необъяснимо. Господин Карпов ездил со мной в ту деревню, о которой сейчас пойдёт речь.
Он сделал паузу, словно подбирая слова.
— Как бы это объяснить поделикатней…
— Пожалуйста, не надо со мной деликатничать, — перебила я. — Мне кажется, меня уже ничем не напугать. Говорите прямо.
Матвей тихо выдохнул, словно решившись.
— В одной из близлежащих деревень разом пала вся скотина. Вся. Коровы, лошади, козы, свиньи. Домашняя птица — куры, гуси. И… — он на мгновение запнулся, — и даже дикие птицы, подлетая к околице, падают замертво.
Чашка у меня в руках чуть дрогнула. Я машинально поставила её на блюдце, чтобы не расплескать чай, и потерла виски, будто от внезапно подступившего напряжения.
Карпов, до того молчавший, тяжело переставил локоть на столе и сказал:
— Я так думаю: ведьма завелась. Или мор какой. Но это не мор. Не болезнь. Уж больно у меня рука отваливалась
