той бездны, которая разверзлась между их надеждой и моими возможностями.
Я знала: я не могу вернуть их собаку. Не могу поднять корову. Не могу оживить ни одну птицу, упавшую в снег у околицы. Всё, что я могла — это попытаться остановить то, что пришло сюда и убивает жизнь. Но я пообещала себе, что после того, как всё закончится — я куплю им корову. И подарю щенка.
Я опустила руки, посмотрела на детей, потом на женщину. Слова дались тяжело.
— Я постараюсь, — сказала я тихо. — Чтобы больше ничего такого здесь не случилось.
Хозяйка заплакала уже открыто, вытирая лицо концом платка. Мужик снова поклонился — низко, до пояса. Дети не отводили глаз.
Я вернулась к лавке у печи, чувствуя на себе их взгляды — полные такой безоглядной надежды, что от неё становилось страшнее, чем от самой неизвестности впереди. Здесь, в этой тёплой, пахнущей дымом и бедой избе, я особенно ясно поняла: мы приехали не просто расследовать странное явление. Мы приехали туда, где люди уже стоят на краю — и держатся только потому, что верят, будто мы можем их спасти.
Глава 17
Передохнув и попив горячего узвара, мы поспешили на улицу.
Войдя в соседний двор, я остановилась почти сразу.
Внутреннее ощущение было тем же, что и прежде на дороге: тяжёлое, ровное, без направления. Постояла секунду, прислушиваясь к себе, потом стянула перчатки.
Двор был небольшой, плотно утоптанный, с низкой изгородью из потемневших жердей. Слева стояла изба — приземистая, с тяжёлой, чуть осевшей крышей, с которой свисали длинные сосульки. Окна были крошечные, в ледяных наростах по углам, и одно из них было затянуто не стеклом, а мутной слюдой, пожелтевшей от времени.
Справа тянулся сарай — длинный, перекошенный, с провалившейся к середине кровлей. Дверь его была приоткрыта. У стены лежали сваленные в кучу оглобли, перевёрнутое корыто и старая тележная ось, занесённые снегом почти полностью.
У ворот, утопая в сугробе, стоял колодезный журавль — тонкий, скособоченный, с обледеневшим ведром на верёвке. Вся верёвка смерзлась жёсткой спиралью, и ведро висело неподвижно, будто примерзло к воздуху.
— Я сейчас буду трогать всё подряд, — сказала, не оборачиваясь. — Информация может идти кусками. Я могу не запомнить всего. Матвей, записывайте всё, что успеете.
— Понял, — ответил он спокойно.
Карпов уже стоял чуть в стороне, лицом к улице. В двух соседних дворах приотворились двери — люди выглядывали. Он сделал жёсткий знак ладонью: не выходить. Двери тут же прикрылись, остались только щели.
Я подошла к изгороди.
Шероховатое дерево кольнуло ладонь холодом — и сразу же внутри вспыхнуло что-то короткое, как искра.
…семь…
Я моргнула.
— Семь, — сказала я вслух.
Сзади тихо зашуршало — Матвей записывал.
Я провела пальцами по верхней жерди. Снег осыпался, и под пальцами на мгновение появилось другое ощущение — вязкое, как будто звук без звука.
…не пускать… не пускать…
Шёпот был не голосом — скорее чьими-то мыслями. Я замерла, пытаясь удержать их.
— «Не пускать», — сказала я. — Два раза.
Матвей повторил вполголоса, записывая.
Я отпустила забор и сделала несколько шагов к утоптанному месту у ворот сарая. Там снег был темнее, слежавшийся. Я присела и взяла пригоршню.
Холод сразу врезался в кожу — и вместе с ним короткая вспышка: резкий белый свет и чёрная линия поперёк.
Я резко вдохнула — закружилась голова и затошнило.
— Свет, — сказала я. — Очень яркий. И… поперёк. Как черта.
— Поперёк чего? — спросил Матвей.
Я покачала головой.
— Не вижу. Только линия.
Снег начал таять в ладони, вода потекла по пальцам. Вместе с ней пришло ещё одно — рваное, почти несобранное.
…дверь… закрыть… поздно…
Я сжала пальцы, чтобы не потерять.
— «Закрыть… поздно», — сказала я. — И «дверь». Похоже одно место.
Матвей записывал быстро, не переспрашивая.
С крыльца донёсся надсадный кашель — кто-то из мужчин не выдержал и вышел полюбопытствовать. Карпов резко обернулся, и звук тут же оборвался. Он снова встал спиной к нам, сторожем.
Я поднялась и медленно прошла к стене сарая. Ладонь легла на брёвна — и на этот раз ничего. Пусто. Только общее давление, то самое, что лежало на всей деревне.
Я убрала руку.
— Здесь фона много, — сказала я. — Отдельные куски тонут. Надо обходить дворы. Где-то должно быть другое место.
— Пойдёмте дальше, — тихо сказал Матвей.
Когда мы выходили со двора, из-за двери на секунду показалось лицо хозяйки — бледное, с красными глазами. Она смотрела на мои руки. Видимо по деревне уже поползли слухи обо мне.
Дверь закрылась.
На улице ощущение осталось тем же — ровным, тяжёлым. Но, главное, уже появились первые нити: семь, не пускать, свет, черта, дверь, поздно.
Пазл только начинал складываться.
— Дальше, — сказала я.
И мы пошли к следующему двору.
К калитке вела тропинка — не просто узкая дорожка, а настоящая колея, утоптанная множеством ног. Сразу было видно: сюда ходят часто, будто вся деревня устремлялась к одному-единственному дому. Сам дом был приземистый, тёплый на вид, с низкой крышей, с навесом над крыльцом, где на верёвках темнели связки чего-то сушёного: трав, кореньев — не разберёшь в зимнем полумраке. У самого дома на пороше виднелись свежие следы.
Хозяйка возилась на крыльце, склонившись над какой-то кадушкой. Заслышав шаги, она вскинула голову, заметила нас — и будто стушевалась: быстро, неловко отёрла руки о передник и юркнула в сени, притворив за собой дверь. Только занавеска на маленьком окне ещё колыхнулась.
Я ещё раз оглядела двор и сам дом — медленно, прищурившись, будто проверяя первое впечатление. Да, всё сходилось. Не просто зажиточный двор и не обычное крестьянское хозяйство. Здесь не держали много скота — не видно было ни просторных хлевов, ни отдельного сеновала, ни широкой санной колеи для подвоза. Зато под еще одним навесом — большим у стены — темнели подвешенные пучки, мешочки, перевязанные бечёвкой, деревянные лотки, поставленные на попа, какие-то решета, перевёрнутые вверх дном. Всё это хранение было аккуратно устроено.
И главное — тропа, ведущая сюда.
— Это, должно быть, местная травница, — сказала я вполголоса. — Дом подходящий. И ходят к ней все время.
Матвей, не поднимая головы, перелистнул пару страниц в своём блокноте, отыскал нужную запись.
— Да — ее зовут Марфа. Сначала к ней обращались, когда скот начал падать. Народ думал — порча или мор.
Я кивнула, всё ещё всматриваясь в пространство двора.
— С людьми поговорим позже, — сказала я. — Я что-то чувствую.
Это ощущение было не таким, как у других дворов. Не
