Она к родственникам уехала. Вчера.
Матвей слушал спокойно. Задавал вопросы про скот, поглядывая на меня.
А я медленно прошла по комнате.
Стол. Лавка. Косяк двери.
Пальцы касались дерева почти незаметно для других.
И вдруг картинки посыпались, как стекляшки калейдоскопа, складываясь в одну. Я стояла ровно напротив икон в углу. И голос, голос…
Где-то совсем рядом. Едва слышно. Будто из-под пола.
“Мамынька…”
Я замерла.
“Мамынька… грех на мне…”
У меня похолодели руки.
Голос был молодой, испуганный.
“Мамынька… спасите, схороните…”
Я подняла глаза на женщину.
Она стояла у печи и смотрела в сторону.
Я проследила за её взглядом и вдруг ясно поняла, что дочь никуда не уехала. Она здесь, в этом доме. И очень боится кого-то или чего-то.
— Матвей Сергеевич, пойдёмте скорее, — заторопила я, почувствовав холод на коже, примерно понимая, что этот холод означает, — господин Карпов, пойдёмте. Не будем задерживать хозяйку, она уже рассказала, что знала. У нас ещё много дворов.
Я буквально вытолкнула Матвея за порог. Чувствуя, что нам необходимо покинуть дом.
— Что там произошло такого, Ксения Дмитриевна? — Карпов затормошил меня за рукав, — у меня там и руку сводило не особо — просто как везде на деревне. У травницы хуже было. И у сороки этой, как её…
Я перевела дыхание.
— Давайте отойдём подальше, чтобы из окон не было видно.
Мы отошли от двора вдовы довольно далеко, прежде чем я решилась заговорить. Коллеги мои ждали, когда я, наконец, скажу в чём дело.
Мне в этот момент казалось, что мороз стал ещё крепче, воздух звенел, дыхание сразу обращалось в лёд на губах. У меня пальцы так закоченели, что я почти не чувствовала их, и зубы предательски постукивали.
Я остановилась.
— Матвей Сергеевич… — сказала я тихо, но торопливо. — Она не уехала.
Вяземский не сразу понял.
— Кто?
— Девушка. Дочь её.
Карпов тоже повернулся, глядя внимательно.
— Так хозяйка сказала, что она у родни.
— Она дома, — ответила я. — В подполе.
Несколько мгновений никто ничего не говорил.
Матвей медленно сдвинул брови.
— Откуда вы это взяли? Видение было или заметили что?
Я потёрла щёки рукавицами.
— Сначала не поняла… просто почувствовала, что в доме ещё кто-то есть. Как будто прячется. — Я запнулась, подбирая слова. — А потом заметила, куда она всё время смотрит.
Мы снова двинулись по дороге. Стоять было холоднее.
— Она почти не глядела на нас, — продолжала я. — Всё время на пол. На одно и то же место. Словно слушала. А внутри у неё боль металась и страх. Не за себя, за дочь.
Я на секунду закрыла глаза, вспоминая.
— А когда я проходила мимо… мне показалось, что она подумала… о холоде.
— О холоде? — переспросил Карпов.
— Да. Будто представляла, как там внизу сейчас холодно. Матвей остановился.
— И она всё время её там держит?
— Скорее всего нет. Только когда приходит кто-то.
Я выдохнула облачко пара.
— Когда мы выходили, она опять посмотрела на крышку подпола. И тогда я заметила что из щели где крышка — бахрома торчит. Чуть-чуть, сразу и не заметишь.
Я подняла глаза на мужчин.
— Думаю, девчонка полезла вниз в спешке. В одной рубахе. А мать бросила ей платок вслед.
Некоторое время мы шли молча.
Потом Карпов негромко сказал:
— От кого же она её прячет?
Я не ответила сразу.
В голове снова вспыхнула та странная картина, которая промелькнула у меня в голове, когда я стояла возле красного угла с иконами. Я невольно закрыла глаза, не останавливаясь.
Темнота. Девушка на коленях. Совсем молодая, красивая. Волосы растрёпаны, лицо мокрое от слёз.
Мать стоит над ней.
То толкнёт её в плечо, то схватит за руки.
— Молись… молись, говорю…
Девушка шепчет, сбиваясь.
— Мамынька… грех на мне… мамынька, спаси…
Мать то ударит её по спине — и тут же обнимет, прижмёт к себе так крепко, словно боится отпустить.
Я открыла глаза.
— Она прибежала к матери ночью, — сказала я тихо.
Матвей посмотрел на меня внимательно.
Я медленно подбирала слова.
— Похоже, она была с ними, с женщинами этими. Они приветили её, приманили. Сначала всякие гадания… колядки, может. Не знаю. Болтовня, тайны. Всё это казалось безобидным. Вроде игры.
Карпов усмехнулся без веселья.
— Девичьи забавы.
— Да… — кивнула я. — А потом стало не до забав.
Мы дошли до перекрёстка. Ветер прошёлся по улице, подняв мелкий снег.
— Думаю, в какой-то момент она поняла, во что её втянули, — сказала я. — Когда дело дошло до настоящего обряда.
Матвей спросил:
— И тогда она испугалась?
— Испугалась… и сбежала.
Я снова вспомнила ту тяжёлую, почти ощутимую в доме вдовы тревогу.
— Вернулась к матери. Всё рассказала. Каялась… просила спрятать.
Карпов поёжился.
— И мать её в подпол?
— Ну да, тогда и стала прятать… — сказала я. — Думаю, эти бабы, ведьмы — они приходили за ней, искали. Но деревня из-за падежа скота на ушах стояла и они побоялись активно трясти вдову, мол, где дочь.
Матвей долго молчал, глядя на дорогу.
Потом произнёс, подытоживая:
— Значит, их должно было быть семеро в момент обряда.
— Да, — сказала я.
Он кивнул.
— А она им поломала все планы.
Я посмотрела на тёмные крыши домов.
— И круг у них не сомкнулся, и обряд не свершился, и злы они на неё.
Карпов негромко свистнул сквозь зубы.
— Ну страсть какая. Поди найдут, заставят делать чего надо, а потом ещё и сгубят со зла-то. Потом другую найдут.
Возразить было нечего — я думала о том же. И о юной девушке, сидящей сейчас в холодной темноте подпола, укутанной в платок, который мать успела бросить ей вслед.
И о шести женщинах — нет, ведьмах, которые ищут её, чтобы замкнуть свой проклятый круг.
Глава 20
К дому отца Павла мы возвращались уже в сумерках. День и без того был короткий, а теперь серый февральский свет и вовсе осел в снег, будто его втоптали вместе с дорожной грязью.
Я всё ещё не могла согреть руки. Пальцы ныли, словно их долго держали в ледяной воде, и даже под варежками они оставались чужими. Матвей шёл впереди, Карпов рядом со мной. И всё время оглядывался назад, будто ждал, что кто-то выйдет следом из-за тёмных дворов.
— Значит, до ночи ничего не делаем, — вопросительно сказал он, когда мы уже вошли во двор священника.
Матвей Сергеевич снял перчатку, открыл калитку и только тогда ответил:
— Пока нет.
— А если они девчонку к ночи заберут?
— Не заберут, — сказал Матвей спокойно.
Я подняла глаза.
— Почему вы так уверены?
